8.
- ДОБРОЕ УТРО, СПЯЩАЯ КРАСАВИЦА!
Хёнджин вскочил на кровати так, будто в его окно только что влетела ракета.
Впрочем...
что-то и правда влетело.
Вернее, влезало.
Через окно, почти вниз головой, одна нога уже свисала в комнату, а другая только цеплялась за подоконник.
- Феликс?! - прорычал Хёнджин, потирая глаза. - Сколько можно?
- Я соскучился. - Феликс шлёпнулся в комнату с мягким «уф» и тут же уселся на кровать, будто был здесь с рождения. - Утро же! Ты проспишь жизнь!
- Я, может, хотел ещё поспать, - пробормотал Хёнджин, натягивая на себя одеяло, как броню.
Но в эту секунду дверь открылась - и на пороге появилась бабушка. С кружкой чая и взглядом, от которого не скроешь даже привидение под простынёй.
- Ой, - выдохнула она, увидев двух мальчишек. - А это что ещё за цирковая акробатика?
- Я через окно, - честно признался Феликс, подняв руку. - Ради блинов.
- Через окно? - бабушка приподняла бровь, потом хмыкнула. - Ладно. Ради блинов - простительно.
И она ушла.
Но с кухни уже доносился голос:
- Заходите, блины остывают!
Хёнджин все-таки поднялся.
— Милый браслет, — кинул Джинни напоследок.
— О, благодарю, — поклонился наигранно Ликс, — это феи связали. Сказали браслет счастья и любви. Вот, связали, а на следующий день ты приехал. Судьба.
Всё лето в этой кухне жило в сервизе с цветами.
На столе стояла стеклянная банка с вареньем - клубничное, с кусочками, как сердца, засахаренные во времени.
Сгущёнка была налита в мисочку с ушком, рядом - чай в пузатом заварнике.
И блины, мягкие, тонкие, как лучи солнца, сложенные горкой.
- Это не кухня. Это магия, - пробормотал Феликс, запрыгивая на стул.
- Скажи спасибо бабушке, - Хёнджин зевнул, - и не запачкайся, пожалуйста.
- А если запачкаюсь, что, вымоешь? - Феликс подмигнул.
- Нет. Сфотографирую. Чтобы все знали, как выглядит позор, - отозвался Хёнджин, но губы всё равно дрогнули в улыбке.
Они ели.
Пили чай.
Феликс рассказывал что-то о коте, который, оказывается, ворует носки и прячет их под кроватью.
Смеялись.
Хёнджин ловил солнечные блики в медовых волосах Феликса.
Тепло касалось его шеи, ушей, ресниц. Он щурился.
- Жарко, - пробурчал Феликс, прикрываясь блином.
- Снимай голову, - сказал Хёнджин, - раз она перегревается.
- Надо идти.
Куда-то.
К речке! - вдруг вскинулся Феликс.
- Что?
- Купаться!
Пока лето не решило, что ему пора собираться!
Сейчас! Пошли!
Они сбегали домой - Феликс за пледом, Хёнджин за виноградным лимонадом.
Потом встретились у старой липы и пошли в сторону воды.
Тропинка знала их шаги.
Трава цеплялась за щиколотки.
Фрукты перекатывались в пакете, а в кулонах на шее что-то дрожало, будто предчувствие.
- Я не собирался купаться, - сказал Хёнджин, положив плед на песок.
- Никто не собирается, - отозвался Феликс, уже раздеваясь до шорт. - Но потом бульк - и всё, в воде. Живой.
Хёнджин сидел на краю, позволял воде касаться пальцев.
Феликс уже плескался, будто родился в реке.
- Ну что ты сидишь? Боязнь русалок? - крикнул он.
- Я просто... не хочу.
- Придётся! - и он вдруг с разбегу кинулся, толкнув Хёнджина в бок.
- ЭЙ! - крик, всплеск.
Вода взметнулась, засверкала, и вдруг - Хёнджин уже в реке.
Платье реки облепило его тело, волосы прилипли к щекам, а вода пробралась под шорты.
- Я тебя утоплю, - шипел он.
- Попробуй! - рассмеялся Феликс и брызнул ещё.
Брызги.
Смех.
Солнце, прыгающее по поверхности воды.
И вдруг - руки.
Хёнджин поднырнул и вынырнул прямо под Феликсом, подхватил его на плечи, будто тот был пушинкой.
Феликс заорал - не от страха, от восторга.
- Джинни! Опусти! Я с ума сойду!
- Поздно, - усмехнулся Хёнджин.
Они кружились в воде.
Смеялись.
Мир растворился.
Не было болезней, не было времён.
Только вода.
Только двое.
Только сейчас.
Позже они лежали на пледе.
Фрукты. Лимонад.
Влажные волосы.
Сквозняки солнца по ногам.
- Ты счастлив? - вдруг спросил Феликс, уткнувшись в плечо.
- Сейчас? - Хёнджин посмотрел в небо.
В нем кто-то рисовал облаками, будто оставлял им послания.
- Сейчас. Здесь. Со мной.
Молчание.
Ветер шевелил траву.
Ласточка пролетела над водой.
- Ага, - ответил Хёнджин.
И этого было достаточно.
.｡.:✽・ﾟ＋.｡.:✽・ﾟ＋.｡.:✽・ﾟ＋.｡.:✽・ﾟ
- Знаешь, раньше в этой речке водились русалки.
Феликс говорил это, лёжа на пледе, с клубникой в пальцах и волосами, намокшими так, что они стали похожи на варёную карамель. Река всё ещё дышала - тихо, неспешно, будто в такт сердцу.
- Русалки? - Хёнджин приподнялся на локте, смотрел, как Феликс водит пальцем по воздуху, рисуя воображаемые плавники. - Ага. А феи, наверное, улетели в закат на стрекозах?
- Нет! - Феликс сел, глаза широко распахнуты, будто оскорблён. - Феи ещё здесь. Просто ты их не видишь.
- Угу, - протянул Хёнджин. - Может, я одну как раз сейчас вижу. Маленькую, шумную, назойливую. С веснушками. И с клубничным запахом.
Феликс насупился, но быстро расправил крылья - не те, что за спиной, а внутренние.
- Вообще-то у фей есть тайное место. Но только Цуки знает дорогу.
Хёнджин рассмеялся. По-настоящему. Глубоко, с дрожью в груди.
- Конечно. Кот-проводник в мир фей. Логично.
- Не просто кот. Он волшебный. Он чувствует, когда я грущу. Он мурчит на слова «спокойной ночи».
И однажды я проснулся, а он сидел на окне и смотрел в звёзды.
Наверное, вспоминал путь домой.
Венки.
Феликс уже плёл их.
Молча.
Из лопухов, маргариток, полевой мяты, васильков. Руки у него были быстрые, как у того, кто тысячу раз делал это.
Он надел один венок на Хёнджина.
Тот не сопротивлялся.
- Ты похож на статую. Только живая. И улыбаешься редко. Это делает улыбку редкой монетой.
- А ты похож на ветреную открытку. С тех, что приходят из далёких стран и пахнут чем-то забытым. - Хёнджин поднёс венок к виску. - И феей тоже похож. Такой, которую хочется поймать и больше не выпускать из рук.
Феликс засмеялся. И вдруг, тише:
- Не отпускай.
Домой они шли по уже знакомой дорожке.
Вечер касался плеч, как нежный платок.
Фрукты кончились, лимонад тоже. Но в сердцах - полное ведро.
Через забор - как всегда.
Они подошли к нему одновременно, будто таймер включился где-то на небе.
- Что, если... - Хёнджин задумался. - Одну секунду.
Он убежал. Вернулся через минуту. В руке - нож для хлеба.
Феликс приподнял брови.
- Ты решил отрезать лето?
- Почти. - Хёнджин присел, прижал доску забора локтем и начал выцарапывать.
«F + H»
Просто. Глупо. Словно в школьной тетради. Но...
Так трогательно.
- О. МОЙ. КОТ. - Феликс хлопнул в ладоши. - И мне! И мне нож!
Через минуту вторая половина доски уже была в царапинах - такие же буквы, только чуть кривее, и сердечко побольше.
- Теперь это наша доска, - сказал Феликс. - И наш забор. И наше лето.
Хёнджин потянулся, чмокнул его в висок.
Нежно, так, как будто тронул пушинку.
- Завтра, - сказал он. - У меня. Фильм. С ночёвкой.
- Какой фильм?
- Неважно. Ты всё равно заснёшь на середине.
- Тогда выбери такой, чтобы даже сон был красивым.
Вечером.
Уже после всего.
Из окна своей комнаты Феликс показал сердечко.
Сложил пальцы, прижал к груди, будто отправлял его по воздуху.
Хёнджин уловил.
И уловило его сердце - будто дернуло за ниточку.
Он лёг на кровать.
Блокнот.
Ручка.
Рисунок.
Он рисовал Феликса.
В венке.
С кошкой на плече.
С веснушками, как звёзды, рассыпанными по щекам.
С глазами, в которых - дом.
С кулоном на груди.
Он вдыхал его, будто хотел запомнить аромат.
Клубника, фейерверки, мечты.
Он пропах этим мальчиком и теперь задыхался.
- Ты мой фейный вирус, - шепнул он, - и, похоже, лекарства не будет.
- Ты мой чёрный кот, приносящий счастье.
.｡.:✽・ﾟ＋.｡.:✽・ﾟ＋.｡.:✽・ﾟ＋.｡.:✽・ﾟ
Утро в деревне начиналось не с будильников.
Здесь день вырывался из сна через хлопки дверей, приглушённые голоса, скрип калиток, капли росы, шорох подолговатых фартуков.
Кто-то доил корову.
Куры кудахтали, словно спорили о политике на птичьем.
Козы решили, что их серенады - важнее всего, что может происходить в шесть утра.
А солнце - сквозь листву, под плетень, в щель забора.
Бабушка Хёнджина вышла на крыльцо с миской прищепок. Бельё, свежее, пахнущее лавандовым порошком и летней водой, ждало своей очереди на верёвке.
Оно мягко хлопало на ветру, будто приветствовало утро.
Рядом, как по сценарию, почти в рифму, щёлкнула калитка у соседнего двора.
Бабушка Феликса, в халате с цветами, шагнула к своему белью.
Обе замерли на миг - узнали друг друга взглядом.
Улыбки, почти одинаковые, как у старых друзей.
- Доброе утро, - первой сказала Хван, поправляя прищепку. - Шумно нынче. Как в цирке. Куры, козы, петух - кто громче всех, тот и директор?
- Ага, - хмыкнула бабушка Ли. - Я, кажется, проснулась от звука, как козёл ударился рогами об забор. Причём - наш.
Смеялись. Тихо. Как умеют те, кто прожил много. Кто знает, как смеяться не мешая тишине.
Бельё развевалось.
Фартуки, рубашки, майки.
На одной из них - чёрная футболка Хёнджина, с чуть выстиранной надписью «better alone than wrong people».
На прищепке рядом - рубашка в лимоны. Та самая, в которой Феликс плясал у речки.
- Кстати, - сказала бабушка Хван, подвешивая последнюю наволочку, - я тут недавно застала Ликса у Хёнджина в комнате. Говорят, подружились. Быстро вы.
- Подружились, - повторила бабушка Ли. Улыбнулась. Но быстро, как вспышка камеры, улыбка исчезла.
- Или больше, - добавила она после паузы, почти шёпотом. - Видела я... через окно. Они... поцеловались.
Бабушка Хван приподняла брови.
- Что ж... любовь в летнем воздухе, видать. Лето вообще всегда к такому склонно. Особенно здесь.
Снова повисла тишина.
Бельё колыхалось.
Платье с мелкими цветами тянулось к ветру, как ребёнок к мороженому.
- Я не против, - сказала бабушка Хван. - Пусть хоть кто-то будет счастлив. Хоть этим летом.
Она заколола край простыни и обернулась.
- Он, кстати, не такой уж угрюмый. С ним - Ликс, как фонарик. Он и моего Хванга осветил.
- Он старается, - выдохнула бабушка Ли. И вдруг - надлом. Голос не выдержал и стал ниже, будто дрова в камине потрескивали.
- Но я всё вижу. Он... всё чаще держится за грудь. Ночью спит плохо. Таблетки почти не помогают.
Она вытерла ладонью угол глаза, будто случайно, словно просто чесалось.
- А врачи... они выписали курс. Операция. Сложная. Сумма - как половина дома.
Бабушка Хван замолчала. Потом сказала:
- У нас есть сбережения. Я... помогу. Сколько смогу.
- Ты даже не представляешь, сколько это стоит, - пробормотала Ли. - Мы спрашивали. В столице. Только чтобы начать обследование - миллионы. Даже если продать наш дом не хватит...
Молча.
Две женщины.
Два сердца, уставших от боли за других.
Два солнца в венах, готовых отдать всё за маленькие жизни, что бегают по заборам, рисуют, смеются, целуются.
- Мы что-нибудь придумаем, - сказала Хван. Твёрдо. - Может, он не зря появился в жизни моего внука. А может, мой внук не зря - в его.
Ветер донёс к ним хохот.
Где-то за домом, в глубине двора, кто-то из мальчиков смеялся.
То ли Хёнджин, то ли Феликс.
А может - оба.
Так, будто и не было болезни, бед, ценников и страха.
Будто всё, что есть - это утро, бельё, серенада козлов и нежность, прячущаяся в простом слове «мы».
И, может быть, это был первый настоящий диалог в мире, где слишком много людей молчат.
.｡.:✽・ﾟ＋.｡.:✽・ﾟ＋.｡.:✽・ﾟ＋.｡.:✽・ﾟ
Феликс появился как всегда - внезапно,
но на этот раз Хёнджин уже не вздрагивал.
Он будто знал: он придёт.
Придёт, влезет через окно,
пахнущий дождём, клубникой и жизнью, которой не хочется делить ни с кем, кроме него.
- Джи-инниии! - голос будто сорвался с ветки и влетел в комнату. - Я на месте! Спасай меня от скуки, а ещё - от моего кота, он съел мой шнурок!
Хёнджин поднял глаза от блокнота и, не успев ничего сказать, был сжат в самых жарких объятиях, какие только может дать лето.
- Ты готовился! - Феликс заметил - кровать застелена другим пледом, подушки взбитые, свет гирлянд включён в уголке комнаты.
На подносе: две тарелки с дымящимся раменом, кучка снеков, бутылочки с виноградным лимонадом. Всё - как Феликс любит.
Всё - как будто для него.
И было именно так.
- Это всё... случайность, - фыркнул Хёнджин, отворачивая лицо.
- Ага. Ну конечно. И лимонад сам в дом пришёл, и рамен сам сварился, и подушка сама пахнет ванилью, да?
- Просто заткнись и садись, - буркнул Хёнджин,
но губы у него дрожали от скрываемой улыбки.
Феликс не стал ждать. Запрыгал от радости прямо на месте, разметал подушки, чмокнул Хёнджина в висок и обнял так крепко, будто хотел спрятать в себе всю его уязвимость.
Фильм включили первый попавшийся - комедию,
но смеялись не так уж громко.
Иногда - просто смотрели друг на друга,
иногда - щекой к щеке,
иногда - молчали.
Иногда - будто слушали, как за окном медленно начинается дождь.
- Ты знаешь, - Феликс вдруг проговорил, когда на экране герой упал в торт. - Когда ты рядом... дышать легче.
- А ты что, обычно не можешь?
- Не совсем так, - голос стал тише. - Просто моё сердце... оно как будто забывает, что оно больное.
Оно просто бьётся. Как обычное.
Как твоё.
На миг показалось, что в комнате стало совсем тихо. Даже дождь замолчал. Даже гроза, начавшаяся где-то на задворках неба, приостановилась.
Хёнджин смотрел на Феликса.
Молча. Долго.
Как на звезду, которую боишься загадывать - вдруг исчезнет.
- Я в городе...
был другим, - начал он, будто тянул за нитку голос изнутри. - Улыбаться не хотелось. Не за что было. Люди... они как пластик.
- Пластик?
- Красивые, блестящие, а внутри - пусто.
Я... думал, все такие.
Но потом ты.
Слишком светлый, слишком глупый. Слишком настоящий.
Я не умею быть таким. Но ты сделал так, что мне захотелось.
Быть лучше. Быть тёплым.
Быть с тобой.
Феликс молчал. В его руках была бутылка с лимонадом, но он даже не глотал. Просто смотрел на Хёнджина.
- Если бы я мог, - продолжил Хёнджин. - Я бы отдал тебе своё сердце. Целиком.
Пусть бы оно билось в тебе, пусть бы ты жил сто лет.
Ты должен жить. Понимаешь?
- А ты?
- Я? Я бы просто рядом ходил. Ночами рисовал бы тебя, днём фотографировал. Только ты бы меня не видел.
Сидел бы на крыше и считал твои дыхания.
Ты... не понимаешь.
Ты - весь этот мир.
Молния полоснула за окном.
Они оба вздрогнули.
- Если я исчезну, - сказал Феликс, голосом почти прозрачным, - ты ведь будешь помнить?
Хёнджин наклонился ближе.
Губами к уху.
- Я тебя рисую. Я тебя чувствую.
Я тобой дышу.
Я тебя уже не отпущу.
- Пообещай.
- Что?
- Что не уйдёшь. Что будешь со мной - до самого конца.
Хёнджин положил руку на кулон.
Феликс сделал то же самое.
Кулоны будто бы вспыхнули.
Или это просто гроза на фоне?
- Обещаю.
Что бы ни случилось.
Я останусь.
В ту ночь Феликс не уснул.
Он смотрел на лицо Хёнджина, уткнувшись в его плечо.
А Хёнджин смотрел в потолок, слушая, как гремит небо.
Пусть даже весь мир развалится.
Он хотя бы это лето проживёт - с Феликсом.
С клубничным запахом.
С глазами, в которых растворяется свет.
И если нужно - сердце.
Он отдаст.
Без остатка.
Пусть только этот мальчишка смеётся.
Хоть немного.
Хоть ещё.