12.
Они лежали на траве, выдохнувшись и высмеявшись, как будто мир - это только они и эта кривая лужайка с диким клевером, и эта камера, что щёлкала сама по себе - будто теперь ветру тоже захотелось оставить воспоминания.
- Я выиграл, - лукаво выдохнул Феликс, распластавшись по земле, будто стал новой географической формой - материком веснушек.
- Нет, Ликс, ты мухлевал! В твоей бумаге был нож. Я видел, - Хёнджин ткнул пальцем ему в бок. - Ты опасный человек. Надо изолировать.
- Изолируй себя сам, - фыркнул Феликс и, не меняя позы, неожиданно запрыгнул на Хёнджина, всем своим весом, всей своей лёгкостью, - как будто он облако, забывшее, что умеет летать.
Хёнджин застонал драматично, но обнял его.
- Ай! Ты чего! - шутливо запищал он. - Это же моё последнее лето, позволь мне выжить!
Феликс рассмеялся - тот самый смех, в котором звенели колокольчики, и внутри которого всё ещё можно было найти вкус земляники, если прислушаться.
А потом он вдруг поджал ноги к груди, резко, как если бы комар укусил в душу.
- Всё нормально! - сказал он быстро, и слишком быстро. - Просто... просто смешно упал. Ты видел моё падение? Дай Оскар.
Хёнджин хмыкнул, садясь и прищуриваясь.
- Ты... точно?
Феликс повернул к нему лицо, и тогда - на долю вздоха - ветер приподнял челку, и губы Ликса, розовые, как лепестки сакуры, имели на себе маленькое пятнышко. Красное. Пугающе живое.
Хёнджин застыл.
- Это что?..
- Варенье, - перебил Феликс, уже вытирая губу тыльной стороной ладони. - Я украл ложку у бабули. Малиновое. Она меня прибьёт, если узнает.
Он снова рассмеялся, но Хёнджин не рассмеялся с ним.
Он смотрел. Смотрел слишком долго, как на картину, в которой вдруг обнаружил нечто тревожное. Тень под деревом, что не должна была быть там.
- Феликс, - тихо сказал он, - давай поговорим. Серьёзно.
- О погоде? Об обоях в твоей комнате? - Феликс снова попробовал в шутку, но голос предательски сбился. - Или о том, что... если вдруг я не доживу до осени - поливай мою герань?
Молчание.
Трава шептала что-то на своём зелёном языке.
- Ты это всерьёз сказал? - Хёнджин посмотрел на него, прищурено, глубоко, как будто пытался заглянуть сквозь кости.
- Конечно, нет, - выдохнул Феликс и с трудом натянул улыбку. - Ты чё, я вечный. Как чупа-чупс в кармане. Лето ещё не закончилось.
Хёнджин молчал. Потом кивнул, но медленно, как будто всему внутри себя говорил *не верь*. А потом, почти что шёпотом:
- Мне страшно. Сейчас. От тебя. От этой тишины между словами.
Феликс протянул руку, нашёл пальцы Хёнджина и сжал их. Сильно.
- Не бойся. Я буду рядом. Даже если... ну, даже если мои веснушки станут звёздами.
Хёнджин отвернулся.
Камера в стороне снова щёлкнула. Неожиданно. Как будто небо сказало: «Снято».
.｡.:✽・ﾟ＋.｡.:✽・ﾟ＋.｡.:✽・ﾟ＋.｡.:✽・ﾟ
Вечер был, как варенье: густой, липкий, пахнущий мятой и поздними голосами из соседских дворов. Бабушка Феликса вышла на крыльцо:
- Лисёнок, сегодня ночуешь дома. Хватит шататься по чужим крышам.
Феликс покивал, помахал Хёнджину.
- До завтра, странный человек с камерой и сердцем как скейтборд.
- До завтра, повелитель варенья.
Они переглянулись - долгим, затяжным, будто затонувшим взглядом. Как будто знали. Хоть чуть-чуть.
Ночь.
Светила молчали.
Комары затихли.
Фотографии спали в камере.
А сердце Феликса - нет.
Оно билось слишком громко. А потом вдруг слишком тихо. А потом вовсе - перестало. Оно устало. Оно исчерпалось, как батарейка в плеере. Сначала играло "Cherry Bomb", потом тишину.
Феликс лежал на кровати. В своей комнате, под плакатом "велосипедисты бывают волшебниками". Глаза ещё были открыты. В них плавал свет луны, но уже не отражался.
Кристалл на шее потух, как будто кто-то выключил всю магию.
Веснушки побледнели, но остались, как следы прикосновений лета.
А волосы - медовые, без запаха.
Хёнджин не спал.
Он чувствовал. Как будто где-то далеко оборвалась струна на гитаре. Он вскарабкался по вьющемуся плющу, через окно - в комнату Феликса.
- Ликс? - шёпотом. - Не спишь? Я... я соскучился.
Феликс открыл глаза. Он был ещё здесь. На самой границе. Между.
- Джин... - голос еле слышный, как ветер сквозь листья. - Прости, что не дождался осени.
- Заткнись. Мы поедем к морю. Ещё сто тысяч раз. Я тебя прокачу на скейте. Я научу тебя прыгать через бордюр. Заберу тебя в город и мы будем вместе по утрам готовить неумелую яичницу.
Феликс слабо улыбнулся.
- Только если ты купишь мне виноградный лимонад.
- Да хоть тысячу.
- Тогда... - вздохнул Ликс, закрыл глаза, - договорились.
.｡.:✽・ﾟ＋.｡.:✽・ﾟ＋.｡.:✽・ﾟ＋.｡.:✽・ﾟ
— Джинни, вставай, — Ликс тормошил Хёнджина за рукав, — пошли на поле. Срочно.
Хёнджин не спрашивая, даже не задумываясь, просто пошёл с Феликсом.
Они шли медленно. Трава хрустела под ногами, будто кто-то перешёптывался в предутренней прохладе. Феликс шёл, слегка покачиваясь, но сам, без помощи. Он хотел дойти сам. Это было важно — не как подвиг, нет. Как прощание.
Рассвет ещё не пробился до полной ясности. Всё было в этой серо-золотой тишине, где мир будто затаил дыхание, давая им последние минуты. Всё вокруг молчало — даже птицы, даже кузнечики, даже всё то, что всегда шумело.
Поле раскинулось перед ними — знакомое, как детство, как лето, которое не вернётся. Ромашки были уже немного усталыми, поникшими, но всё равно — родными. Феликс опустился в траву и долго смотрел в небо. Не на облака — на свет. На то, как он просыпался, скользил по стеблям, окрашивал веки золотом.
Хёнджин сел рядом. Молча. Не держал за руку — Феликс сам положил ладонь на его. Она была тёплая, ещё тёплая. А пальцы Хёнджина дрожали — не от холода.
— Слышишь? — прошептал Феликс.
— Что?
— Ветер. Он сказал мне: "Пора." — Голос был хрупким, как пепел, но улыбка на губах — солнечная, родниковая.
Он закрыл глаза. Выдохнул, и из его губ вылетела лёгкая пыльца — как будто дыхание стало цветочной пылью. Из его вен, где когда-то бурлила горячая кровь, вышли божьи коровки — крохотные, вьющиеся. Они танцевали над телом, будто шептали: "Ты всё сделал правильно, ты всё успел."
Хёнджин не дышал. Он считал удары сердца Феликса. Один. Другой. Третий.
И потом — всё. Только тишина.
Феликс словно растаял. Не исчез, нет. Он стал частью утра. Частью травы. Света. Воздуха. Его волосы рассыпались по ромашкам, как солнечные нити. А кожа — как пергамент, впитавший всё лето. Он будто перестал быть телом. И стал светом. Становился всё легче. Всё тише. Всё прозрачнее.
Хёнджин склонился к нему, прижал лоб к его лбу, и, впервые за всё время, заплакал. Было ощущение, что Феликс остался. Просто стал ветром, что теперь всегда будет дуть в лицо, когда он будет приходить сюда. Стал голосом травы. Стал этим мягким, почти неуловимым "я рядом", которое всегда шепчется где-то у сердца.
Он остался.
Всё утро после того небо было каким-то особенно тёплым. И ромашки, кажется, не поникли — наоборот, будто выпрямились. А в воздухе витал запах карамели, солнца и того лета, которое они однажды прожили вместе.
Феликс умер на рассвете.
На рассвете своей жизни.
Когда трава ещё была мокрой, а мечты казались реальными.
Даже после очередного букета ромашек от Джинни, даже от неповторимого запаха бабушкиных блинов.
Он больше не вернётся в этот мир.
Не залезет в окно Хёнджина ранним утром ( обязательно в самый неожиданный момент).
Не засмеется самым искренним смехом, когда залезет сверху Джинни.
Не использует ещё одну попытку, чтобы испечь торт.
Он умер.
.｡.:✽・ﾟ＋.｡.:✽・ﾟ＋.｡.:✽・ﾟ＋.｡.:✽・ﾟ
Хёнджин побежал.
Он не помнил дороги. Он просто нёсся, не разбирая, где трава, где асфальт. Как будто за ним гналось всё - воспоминания, вопросы, запах его волос, запах клубники, солнце на ресницах, поцелуи в шрамах.
Он бежал, пока не упал.
И в этот момент Цуки - рыжий вожак их улиц, гордый и свободный - подошёл, как будто знал.
Он мяукнул, глядя на него.
- Что? - прохрипел Хёнджин. - Ты...
Цуки снова мяукнул и повернулся. Пошёл. В лес.
Тайник встретил его тишиной.
Цуки прыгнул на ветку, свернулся клубком.
А Хёнджин - рухнул у дерева, где они обычно сидели.
И закричал.
Как раненый зверь. Как человек, у которого отобрали не сердце - а целую вселенную.
Это был крик без слов. Без формы. Только суть.
Внутри него грохотали плёнки, щёлкали камеры, смеялись юные голоса. А теперь - тишина.
Хёнджин вытер слёзы рукавом. Сел ровнее. Вздохнул.
Открыл тайник.
Альбом.
Тот самый.
Сделанный из картона, обклеенный дурацкими наклейками, вшитый вручную нитками синими и красными. Там были их фотографии - размытые, чёткие, с языками наружу и мыльными пузырями на носу. Тут они на качелях. Тут - на крыше. Тут - просто в обнимку. И счастливы. Глупо. Без страха.
Он перевернул страницу. И ещё одну.
И... письмо.
Конверт, на котором криво написано:
"Если читаешь - значит, ты победил. А я... ну ты понял."
Он достал лист. Почерк Феликса, узнаваемый, с неровными «о» и длинными хвостами у «у».
"Хэй, Хён!
(или Хённи, если ты меня простил уже за то, что съел твой йогурт в июле и притворился кошкой, или Джинни, если сильно любишь).
Если ты читаешь это письмо, значит... ну, наверное, я уже не дотяну до сентября. Звучит странно, да? Типа: "привет, я призрак, и я не врубаюсь, как вообще работает посмертная почта".
Но не бойся. Я тут, где-то рядышком. Может, листиком шуршу. Может, Цуки теперь тоже хранит мои тайны.
Я просто хочу сказать... мне было очень весело. Спасибо за то, что сделал моё лето настоящим. Я так часто жаловался, что болит, что тяжело, что тело не тянет. А ты... ты делал так, будто я самый сильный. Самый живой.
Помнишь, как ты сказал, что станешь великим художником?
Ты уже им стал.
Ты рисовал меня - в словах, в поступках, в дружбе. Ты сделал мою жизнь картиной.
Я надеюсь, ты не бросишь это. Нарисуй осень. Нарисуй меня, если не больно. Нарисуй свет. Я знаю, у тебя получится.
Ты вообще, знаешь, какое ты чудо?
Короче. Я люблю тебя.
Ты мой самый любимый момент. Моя летняя кассета, перемотанная до дыр.
Я скучаю. Уже.
P.S. Если вдруг увидишь бабушку - обними её. Сильно-сильно. Она этого стесняется, но любит.
P.P.S. И, да... ты всё-таки проиграл в "Кто дольше не плачет".
Сопли выдали тебя в первом же кадре. Если увидишь мимо пролетающую бабочку, или садящуюся на тебя, знай, это я.
Наше лето ещё не успело начаться, но никто не говорил, что оно закончилось для тебя.
Я люблю тебя, мой дорогой Джинни."
Хёнджин улыбнулся сквозь слёзы.
Потом - разрыдался. Как мальчишка.
Обнял альбом. Сжал письмо.
- Ты дурак.
Он всхлипнул.
- Ты - моё лето...
Цуки, на ветке, мяукнул.
И было похоже, будто где-то в ветвях, очень тихо, затрещала камера.
Щёлк.
Как будто лето сказало:
"Сохрани меня."
А на плечо села красная, вьющаяся до этого в воздухе, божья коровка.
.｡.:✽・ﾟ＋.｡.:✽・ﾟ＋.｡.:✽・ﾟ＋.｡.:✽・ﾟ
Хёнджин стоял в тени чердачного люка. Пыль витала в солнечном луче, а под ногами скрипели доски — так тихо, будто дом тоже прощался.
Он поставил коробку в самый угол. Она была аккуратно перевязана бечёвкой, а на крышке неровно, но старательно выведено чёрной ручкой:
"Формула счастья — F + H".
Он провёл по надписи пальцем, как будто гладил не буквы, а самого Феликса.
Внутри — всё, что осталось от лета. Записка с кривым сердечком, чупа-чупс с вишнёвым вкусом, фото, выцветшее от солнца. Кусочек забора с надписью "тут сидели мы". И обрывок ленты, который Феликс однажды повязал ему на запястье, смеясь: "Талисман от скуки." Их альбом и кулон с кристаллом.
Он закрыл крышку. И ушёл.
Во дворе уже ждали родители — в машине, с открытыми дверцами, с чемоданами. Они приехали рано утром, но Хёнджин не обрадовался. Он ничего не чувствовал. Только усталость. Только холод, прячущийся под рёбрами.
Он прошёл мимо кур, коз, ягнёнка с пятном в виде сердца — теперь всё это казалось ненастоящим. Фоном из сна.
А дом... дом с красными ставнями, тот, где Феликс однажды открыл окно и закричал в утро:
"Привет, мир! Ты красивый, даже когда мне плохо!"
Хёнджин посмотрел на него в последний раз.
И увидел — мальчика.
Бегущего босиком по тропинке, с медовыми, растрёпанными волосами, с румянцем на щеках. Он смеялся, размахивал руками, будто ловил свет. Голос его до сих пор эхом отдавался в голове:
— Хёнджин! Быстрее! Тут такое небо!
Он закрыл глаза.
Машина медленно тронулась с места, подняв с просёлочной дороги немного пыли. Под шинами хрустнули сухие лепестки ромашек. В салоне было тихо, только радио что-то шептало на заднем фоне — и Хёнджин не слышал ни слова. Он сидел, сжав ладони в коленях, не касаясь ни стекла, ни слов, ни отца, что вел машину молча, будто и сам нес на плечах рюкзак чьего-то лета. Мать вздыхала рядом, но не спрашивала — знала, что спрашивать не надо.
Когда старенький дом с покосившейся крышей стал исчезать из прямого вида, Хёнджин опустил взгляд на стекло заднего вида.
И сердце сжалось, словно что-то в груди сорвалось и покатилось вниз, оставляя за собой горячую пустоту.
Во дворе, у того самого забора с надписью «F + H», стоял он. Тот самый мальчик — с медовыми волосами, слишком золотыми для этого выцветшего мира. Он держал за руку бабушку, крепко, как будто боялся снова отпустить. А другой рукой... он махал. Просто и тихо, по-детски искренне. Так, как машут тем, кого любят навсегда, даже если времени — больше нет.
И будто бы воздух вокруг него был чуть светлее. Будто бы за ним небо начинало золотиться чуть раньше, чем за всем остальным миром. Будто бы он светился. Нет — не телом, а... памятью. Летом. Нежностью, которую невозможно забыть.
Слеза скатилась по щеке Хёнджина внезапно. Он даже не почувствовал, как она появилась — только когда она коснулась подбородка, он понял, что ещё жив. Что внутри него всё ещё звучит тот голос — с хрипотцой, с веснушками, с солнечной пылью.
— Феликс... — выдохнул он почти беззвучно.
Но мальчик уже начал растворяться, как всё растворяется под конец лета — звуки цикад, аромат черемухи, последние страницы дневника. Бабушка осталась стоять одна, щурясь в закат, будто вспоминала что-то далёкое, забытое, сладкое.
Хёнджин отвернулся от зеркала и закрыл глаза.
Он больше не оглядывался.
Но образ того махающей рукой мальчика навсегда остался внутри него — как последняя строчка письма, которую никогда не перечеркнёшь.