5.
Их животы давно были наполнены всем, чем только можно было насытить себя на деревенской ярмарке.
Фруктами в сахарной глазури, что трещали под зубами, как хруст льдинки.
Вафельными рожками, где мороженое текло сладким ручьём по пальцам.
Сахарной ватой, пушистой, как облака в альбомах для рисования - Хёнджин по привычке даже отметил про себя, как бы он это изобразил простым серым карандашом. Каждую лавочку охранял свой важный старческий дух. Вот господин Пак с горячей кукурузой. У него всегда с собой глазные капли и немного потерянный вид. Чуть дальше госпожа Сон. Её красную шляпку видно за километр, а кот Су всегда рад составить ей компанию, жалко дома оставлять. Вообще в деревне очень много котов, домашних и свободных. Но любят всех.
Солнце полезло к горизонту, воздух наливался ленью и сиропом вечернего света.
Они сидели на лавке, в самом конце ярмарочной улицы. Дальше начинались заросли жасмина, дальше был только закат. Хёнджин молчал - но не из холода. Просто рядом с Феликсом было так тихо внутри, что ничего не хотелось нарушать.
- Джинни, - вдруг сказал Феликс и полез в карман своих льняных светлых шорт, - я хочу тебе кое-что дать.
Хёнджин обернулся, прищурившись. Солнце било прямо в глаза.
Феликс вытащил из кармана два медальона. Тонкая нить шнурка, лёгкий металлический ободок, и в центре - продолговатый, чуть изогнутый, перламутровый кристалл. Он был не чисто белым, а с отливом - переливающийся как мыльные пузыри или снежинка, упавшая на ресницу. Он засиял, поймав свет.
- Что это? - тихо спросил Хёнджин. Голос его прозвучал, как трещинка на стекле.
Феликс не ответил сразу. Он просто взял ладонь Хёнджина, раскрытую, чуть тёплую от мороженого, и положил туда один из кулонов. Осторожно. Словно это не вещь, а птица.
- Кристалл, - наконец сказал он, - у нас в лавке продавались. Старинная штука. Говорят, ловит солнце и хранит внутри. А может - желания.
Хёнджин моргнул.
- Когда ты успел его купить?
- Пока ты ушёл за второй ватой. Помнишь, ты сказал, что клубничную брать или голубую? Ну, пока ты там выбирал, я - сюда. - Феликс чуть дёрнул плечом. - Я быстро.
Хёнджин крутил медальон в пальцах.
Он был лёгким, почти невесомым, но каким-то... важным. Как будто не хотелось отпускать.
- Надень, - сказал Феликс.
- Ты правда думаешь, что мне стоит носить... - Хёнджин прищурился, - эту стекляшку?
- Думаю, - усмехнулся Феликс, - что ты просто боишься носить что-то красивое. Боишься, что тебе это пойдёт.
Хёнджин чуть скривился. Но беззлобно.
Он снова посмотрел на кристалл. А потом - на Феликса.
И вдруг весь мир перестал быть шумным.
На мгновение всё замерло: и звуки лавок, и запахи блинов, и даже плёнка солнца, что клалась на плечи.
Всё застыло, когда Хёнджин посмотрел на лицо напротив.
Феликс сидел, прислонившись к лавке, чуть склоняя голову, чтобы волосы не попадали в глаза. В уголках губ - липкий след от мёда. Веснушки на носу - будто небрежно рассыпанные крупицы сахара. Они были не как звёзды. Не как пыль. А как случайные, неловкие попытки художника нарисовать родинку. Но с перебором.
Он был смешной, нелепый, и одновременно... прекрасный.
Настолько, что внутри у Хёнджина что-то щёлкнуло.
"Как можно..." - он даже не додумал фразу.
Он просто потянулся к шее, вздохнул и надел кулон.
Феликс сиял.
Он первый тоже надел свой.
- Вот, - сказал он. - Теперь если мы потеряемся - нас найдут по блеску. Или по сердцу.
- Это глупо, - пробормотал Хёнджин.
- Всё глупое и есть самое важное, - ответил Феликс, и его глаза сверкнули почти так же, как перламутровый кристалл на шее.
Хёнджин опустил голову.
Он не хотел, чтобы его лицо сейчас увидели.
Там было что-то слишком тёплое.
Он разрешил.
Чёрт побери, да. Он разрешил себе.
Разрешил себе любить.
Разрешил себе быть не хмурым силуэтом в окне.
Разрешил впустить этого глупого, веснушчатого, светящегося изнутри мальчика в сердце.
Так тихо, что даже сам этого не заметил.
А кулон на груди, поймавший луч солнца, чуть дрогнул в такт.
Хёнджин улыбнулся. Сам себе.
А может - ему.
.｡.:✽・ﾟ＋.｡.:✽・ﾟ＋.｡.:✽・ﾟ＋.｡.:✽・ﾟ
На крыше сарая всё было иначе. Ниже - мир, где пахло дровами и сладким клевером. А здесь, под ногами - гулкое дерево, нагревшееся на солнце, над головой - звёзды, разбросанные, будто кто-то слишком щедро высыпал из ведра сверкающие крошки. Было тепло. Лето шевелило воздух, и кузнечики не умолкали, будто у них было тысяча причин не спать.
Хёнджин лежал на спине, глядя вверх, и вертел в пальцах кулон. Холодный сначала, потом нагревшийся от руки, он чуть светился в темноте - не от волшебства, а от воображения. От того, что кто-то когда-то сказал: «Вот, держи. Он - твой». И ты вдруг поверил.
Феликс лежал рядом. В двух ладонях закинул под голову свои золотистые вихры, и они, кажется, впитали весь лунный свет.
- Если бы ты был фруктом, - лениво сказал он, - ты был бы... персиком. Таким, с лёгким пушком и мрачным выражением лица.
Хёнджин дернулся бровью:
- А ты - фруктовым мороженым. Слишком сладким. И растаявшим.
- Оу! - Феликс засмеялся. - Даже не знаю, комплимент ли это.
- Это комплимент. В моём стиле.
Он улыбнулся. Почти незаметно. На секунду.
Ветер качнул траву внизу. Где-то хлопнуло окно. Вдалеке, за полем, заозорничал пёс. А на крыше - было тихо, как в сердце, где не звучала тревога.
- Джинни, - вдруг выдохнул Феликс. - Я вот думаю... если бы мы были звёздами, я бы точно был падающей. А ты?
Хёнджин задумался, скосил взгляд на небо:
- Я бы был той, которую все ищут, но никто не находит. Просто... светит где-то, и всё.
Феликс долго смотрел на него. А потом совсем тихо произнёс:
- Я нашёл.
Молчание. Оно не было неловким. Оно было... тёплым. Как ладонь, накрывшая твою. Или взгляд, который ты ощущаешь даже с закрытыми глазами.
Хёнджин смотрел вверх, но чувствовал его. Всё ближе.
- Хван, - выдохнул Феликс. - А можно... вот если бы я, скажем, взял и... влюбился... Это было бы слишком?
- В кого?
- Ну... - Феликс повернулся на бок, приподнявшись на локте. - В парня с фотоаппаратом, с блокнотом, который всегда хмурится, но иногда всё-таки улыбается, когда думает, что никто не видит.
Сердце Хёнджина дёрнулось. Как будто кто-то тронул струну. Он всё ещё смотрел в небо. Но глаза дрогнули.
- Это было бы... закономерно, - сказал он, всё ещё хрипловато, как будто голос боялся выйти.
- Да?
- Потому что этот парень, кажется, тоже... случайно влюбился. В мальчишку с веснушками, запахом клубники, глупыми шутками про фрукты и медовыми волосами. Но слишком боялся это признать.
Феликс широко распахнул глаза. А потом, не выдержав, хихикнул.
- Мы, конечно, дураки, - сказал он. - Но знаешь, быть дураками вдвоём - в разы приятнее.
Хёнджин чуть повернул голову. Их глаза встретились. Где-то между дыханием и мерцанием. Он протянул руку. Неуверенно. Почти испуганно. И Феликс вложил свою. Уверенно. Как будто делал это сто лет.
- Ну вот, - сказал Хёнджин. - Теперь, если ты вдруг сорвёшься с неба, у тебя будет кто-то, кто тебя поймает.
- И у тебя. Если вдруг снова станешь той звездой, которую никто не может найти. Я буду - искать. До конца.
И они лежали. Говорили о глупостях: о том, как Феликс однажды испёк печенье с солью вместо сахара, о том, что Хёнджин боится коз, но однажды спас одну с дороги. Потом - о душе. О страхе. О времени. О смерти - вскользь. Как о чём-то, что пока рано звать по имени.
- А если у меня сердце завтра скажет "всё"? - спросил Феликс вдруг.
- Тогда я буду кричать "начинай заново". Каждый день. Пока не услышишь.
И снова - молчание. Но уже - с дрожью, с дыханием, с теплом. Как будто всё на своих местах.
Под утро они так и лежали - ладонь в ладони, щёка к небу. Когда солнце коснулось горизонта, Хёнджин повернулся к Феликсу:
- Пора. Иначе бабушка решит, что я влюбился и сбежал.
- А ты ведь влюбился?
- Может быть, - он пожал плечами. - Но сбегать - не мой стиль.
Феликс встал первым. Осторожно. Как будто не хотел разбудить тишину. Протянул руку. Хёнджин взял её. Встал. Их кулоны слегка соприкоснулись - как два сердца, нашедшие общий ритм.
Они спустились с крыши.
И разошлись по домам. Молча. Но с улыбками. Чтобы доспать утро, которого не было. Но которое останется с ними навсегда.
На подоконнике, в комнате Хёнджина, кулон блестел. В нём отражалось небо. И один голос, оставшийся внутри:
«Я нашёл».
.｡.:✽・ﾟ＋.｡.:✽・ﾟ＋.｡.:✽・ﾟ＋.｡.:✽・ﾟ
Утро разломилось на свет и ворчание. Хёнджин лежал лицом в подушку, когда в его комнату ворвалось настоящее бедствие в шлёпанцах - бабушка с веником наперевес и несгибаемым желанием устроить субботник. Окно - распахнуто, шторы - врозь, солнечный луч - прямо в глаза.
- Восход, как война! - простонал Хёнджин, ныряя глубже в одеяло. - Баа, серьёзно?..
Бабушка игнорировала его страдания с величием полководца. Взмах-взмах веником. Щёлк-щёлк - тряпкой по подоконнику. Гремела швабра в коридоре.
- Бабушка, - хрипло выдавил Хёнджин, - может, ты... эээ... начнёшь уборку с других комнат?.. например... с Луны?
- Ага, а ты так и будешь валяться, как лентяй, пока солнце уже в зените? - буркнула она, не оборачиваясь. - Ты где вчера был до полуночи, а?
- Гулял, - отозвался Хёнджин с закрытыми глазами. - Просто гулял...
- "Просто гулял", - передразнила она, - так и скажи, на крышу карабкался, с мальчишкой за ручки держался! А я вот не спала, жду, вдруг упал где, вдруг волки, вдруг влюбился!
На этом моменте бабушка с особым азартом шлёпнула веником по ногам, торчащим из-под одеяла.
- Ай! - завопил Хёнджин и подскочил, - ба! Это насилие над спящим! Прекрати!
- Вот ещё, насилие! Это воспитание! - и снова замахнулась.
Хёнджин рванулся в сторону, наткнулся на стул, выругался, побежал вокруг кровати, бабушка - за ним. Он уже смеялся, просил прощения, прижимал руки к груди:
- Всё-всё! Я раскаиваюсь! Люблю тебя! О, великая, всевидящая бабуля, властительница швабр и домашних огородов!
- Поздно, - сказала она с довольной усмешкой, - теперь за проступки получай задание.
И вот. Через полчаса Хёнджин, с глухими наушниками в ушах, в чёрной майке и старых шортах, стоял во дворе с миссией дня:
персиковое дерево, огород с изнывающими от зноя цветами, грядки с петрушкой и корзинка для яиц.
- Великолепно, - буркнул он, втыкая лейку в бочку. - Летний лагерь "Работай и улыбайся".
Музыка в ушах помогала. Из колонок надрывались струны какой-то винтажной инди-группы, где солист звучал так, будто влюбился в девушку с луны.
А Хёнджин... он подглядывал. Всегда краем глаза. В сторону забора. В ту сторону, где - если повезёт - появится та самая макушка.
И она появилась.
Сначала - золотистый вихор. Потом - корзинка в руках. И взгляд, скользнувший в его сторону. Их глаза встретились - по-честному, как на фотокарточке, где никто не моргнул.
Феликс поднял руку, помахал весело, как будто они не виделись сто лет. Потом, как и следовало ожидать, подбежал к забору, заглянул в «тайный проход», где всё ещё держалась та самая откинутая доска, и, не спрашивая разрешения, заговорил:
- Доброе утро, Джинни! Ты знаешь, что у тебя на шее отпечатался след подушки, и он похож на динозавра?
- Феликс... - вздохнул Хёнджин, снимая перчатку. - Ты появляешься в моей жизни так внезапно, будто тебе платят за испуг.
- Не исключено, - подмигнул тот. - Я тут... с делами. Бабулитта велела собрать яйца, а я подумал - а что если устроить соревнование?
- Соревнование?
- Кто соберёт больше - яйца против персиков. Проигравший покупает лимонад.
Хёнджин хмыкнул.
- Учитывая, что курица может снести одно-два яйца, а дерево у нас ломится от персиков, я уже чувствую, как побеждает честность.
- Ах, значит, ты боишься? - надув щёки, Феликс сделал шаг ближе. - Сдаёшься?
- Я просто не хочу устраивать скандал, когда выяснится, что ты подсунул яйца из магазина, - лениво ответил Хёнджин, но уголок его губ подрагивал.
И правда, внутри него уже было нечто. Лёгкое. Липкое от сладкого воздуха. Привычка к этой светлой фигуре, к дерзким глазам и голосу, который звучал, как лето в аудиоформате.
- Ладно, - вздохнул Хёнджин, поднимая корзинку. - Но знай, Ли Феликс, я не играю в полсилы.
- А я не улыбаюсь в полсердца, - бросил Феликс, прежде чем раствориться за кустами, - так что держись!
И Хёнджин, поднявшись по стремянке к дереву, понял: утро уже не кажется таким ранним. Даже курицы куда-то замолкли. Потому что лето, и кто-то заглянул в окно твоего дня, разбудил, как петух, - только голосом.
И ты, вроде бы ворчишь, но сердце - уже мчится. Туда, где солнце и он.