4.
Дом встретил Хёнджина тишиной, такой уютной, будто сам воздух затаил дыхание, чтобы не потревожить его мысли. Бабушка возилась где-то на кухне - слышался плеск воды и глухое постукивание ножа по доске, а дом скрипел под вечерним солнцем, как будто устал и теперь медленно растекался по полу деревянными тенями.
Хёнджин снял кеды и, не разуваясь до конца, прошёл в свою комнату. Поставил хлеб на комод, рюкзак сбросил у стены, и, даже не включая свет, завалился на подоконник. Окно было приоткрыто, в него лезли ветки сирени и ветер, пахнущий горячей пылью и чем-то мокрым, будто кто-то недавно поливал сад.
Он достал блокнот.
Тот самый, в котором чернил свои вечера - строками, линиями, тенями и кое-где... чем-то, чего сам себе не признавался.
Пальцы автоматически нашли карандаш. Графит тянулся по странице, пока рука сама не начала выводить что-то похожее на рельеф мороженого в вафельном стаканчике. Потом - непослушные пряди волос. Карандаш немного дрогнул, когда линия случайно легла так, что стала слишком похожей на чью-то макушку, сияющую на солнце, будто мед растёкся по небу. Он остановился. Замер.
- Дурак, - пробормотал себе под нос и, насупившись, быстро нарисовал пару бессмысленных линий сбоку. - Это просто мороженое... просто волосы. Это вообще пейзаж. Вообще не портрет. Просто случайно вышло.
Он закрыл блокнот, но не убрал. Долго ещё держал его на коленях, склонившись, будто пытался согреть спиной пустое окно.
Потом поднял взгляд.
Вечер стекал по небу мандариновым сиропом. Его окно - аккуратно квадратное, с облупленной белой рамой, - смотрело прямо в соседнее. Раньше он как-то не замечал, не вглядывался.
Но сегодня...
На подоконнике напротив мелькнула светлая макушка. Потом - руки, тянущиеся к гирлянде. Феликс. У окна.
Он вставал на цыпочки, прыгал, что-то прилаживал, шевелился, как комета в своём гравитационном поле. В комнате загорались огоньки - мелкие, жёлтые, будто в детстве вешали на кровать, чтобы не бояться темноты.
Хёнджин прищурился. Рука сама метнулась к блокноту, пальцы по привычке хотели схватить карандаш - срисовать это - свет, волосы, запястья, мерцание гирлянд на щеках. Но не успел.
- Джиииинниии! - раздалось вдруг с улицы, точнее, из окна напротив. Голос пробил воздух, как солнечный луч пробивает облако.
Хёнджин замер. Как олень, которого заметили в чаще.
Он не сразу понял, что это его зовут. Но потом - понял.
Феликс высунулся из окна. Половина его тела болталась в воздухе, как у безрассудных героев в романтических фильмах. Светлые волосы развевались, глаза сияли.
- Я тебя вижу! - добавил он. - Что ты там сидишь, художник? Подглядываешь? Или скучаешь?
И снова эта улыбка - разлетающаяся по небу, как одуванчик.
Хёнджин приоткрыл рот. Слова готовы были сорваться. «Я...» - почти вырвалось. Но вместо этого он резко встал, шагнул к шторе и дёрнул её. Ткань зашуршала, поглотив комнату. Свет исчез. Феликс исчез.
И остался только пульс.
Хёнджин сел на кровать, тяжело опуская плечи. Карандаш всё ещё был в руке. Он положил его на тумбочку, выдохнул. Тихо. Слишком тихо.
Снаружи сверчки начинали свою ночную симфонию. В комнате - полумрак, на стене - отражение гирлянд, пробивающихся сквозь ткань.
Он лёг, уставившись в потолок. Сердце било ритм, как в песне. Как в том кадре, где всё замирает перед поцелуем, но никто не двигается.
- Прекрати, - прошептал он себе. - Не смей. Не сейчас.
Но имя уже крутилось в голове. Феликс. Сладкое. Липкое. Летнее.
Он закрыл глаза. И на ресницах осталось солнце.
Утро взорвалось криком.
- КУКАРЕКУУУУУУУУ!
Петух, явно с завышенным самомнением, раскинул свою песню над всей округой так, будто участвовал в финале шоу талантов. Хёнджин, скрутившийся под простынёй как личинка, издал невнятный звук боли. Его ресницы дрогнули, а потом лоб ударился о ладонь - он закрыл лицо, будто это могло вернуть тишину.
- Господи... - пробормотал он в подушку, - как вы тут живёте.
Он не привык просыпаться под куриный ор, а не под вибрацию телефона. Не привык к шелесту листвы и солнечным пятнам на подоконнике. В городе его будил гудок автобуса, сигнал соседской машины и запах кофе из ближайшей кофейни. А тут... запах был. Совсем другой.
С кухни тянуло жареным - пряным, сладким, обволакивающим. Запах родом из тех времён, когда мир был медленнее. Пахло оладьями. Причём именно так - с мягкой «а» и крохотным золотом на краях.
- Ага, вон чем ты меня берёшь, бабуля, - прохрипел он и нехотя встал.
Прошаркал в ванную - холодный кафель щекотал пятки. Под струёй воды он приоткрыл глаза, и будто бы с водой смывал остатки сна. Лето ползло по плечам, жаркое, но ещё не жарящее. Он вытер лицо футболкой, нацепил свои старые джинсы, и, натянув на себя образ «мне ничего не нужно», пошёл на кухню.
- Доброе утро, соня, - сказала бабушка, не поднимая глаз от теста. Она вертела ложкой в миске, а рядом на сковородке уже шипели круглые, пухлые, как улыбка, оладушки. - Ну, садись, сгущёнка тут, варенье тут. Не на выставку пришёл, а есть.
Он сел. Молча. Но когда ложка скользнула по тарелке, выудив первый оладушек, а сверху плюхнулась капля сгущёнки - внутри всё стало потеплее. Немного. По краю.
- Сегодня ярмарка, - вдруг сказала бабушка, словно между прочим. - Та самая, летняя. Мы с миссис Ли, конечно, пойдём. У нас там и носки, и пироги, и мыло с лепестками. А ты, может, заглянешь?
Хёнджин замер с ложкой на полпути ко рту.
- Не интересно, - выдавил он, всё-таки отправляя оладушек в рот.
- Ну-ну, - вздохнула бабушка. - А потом опять будешь сидеть, как привидение, у окна и дуться. Ладно, делай как хочешь.
Она встала. Надела свою любимую соломенную шляпку - с персиковой лентой. Взяла плетёную сумку и, взглянув на внука, улыбнулась.
- Ты всё равно пойдёшь. Я по глазам вижу.
И ушла.
Из окна Хёнджин увидел, как через забор вышла соседка - тоже в шляпке, только жёлтой, как солнце в стакане. Они обнялись, что-то оживлённо обсуждали, и пошли вдоль улицы Солнечной, как будто кадр из старого дорама-сериала, где две подруги идут за морковью, но по пути обсуждают всю жизнь.
Он смотрел долго. Впился глазами в забор, потом в окно напротив. Соседский дом был такой же - облупившаяся краска, деревянные ставни, горшки с цветами на подоконнике. И всё было слишком близко. Слишком личное. Слишком тёплое, чтобы верить, что это не сон.
Он вымыл посуду. Неторопливо, погружаясь в своё отражение в воде. Последняя кружка щёлкнула в сушилке, как будто ставя точку.
И в этот момент - как выстрел:
- ПРИВЕЕЕЕЕЕТ!!
Хёнджин вздрогнул так, что чуть не уронил губку. Повернулся, как в замедленной съёмке.
- У вас тут принято ТАК появляться?! - выдохнул он.
Феликс торчал из окна. Точнее, наполовину лежал на подоконнике, махал рукой, глаза светились. Светлые волосы распушились от ветра, а на лице - та самая улыбка, которая не продавалась ни в одном магазине.
- А что я? - хихикнул тот. - Просто мимо шёл. Думал: а не заглянуть ли мне к ворчуну из соседнего дома?
- Ты как вообще сюда попал? - буркнул Хёнджин, снова отворачиваясь к посуде.
Но взгляд краем глаза зацепился за забор. Там, где обычно висела старая доска - теперь зиял проём. Верхний гвоздь держал её, как крючок на нитке, всё остальное - открыто.
- Гениально, - хмыкнул он.
- Я знал, что ты оценишь, - радостно сказал Феликс. И с каким-то невероятным умением вскоре оказался уже в кухне.
- Ты... перелез? - Хёнджин чуть приподнял бровь.
- Я, между прочим, гибкий. Это мой талант, - гордо ответил Феликс, подойдя к столу. - Оооо, оладьи!
И прежде чем Хёнджин успел что-либо сказать, Феликс уже с гудением щёк сидел на табурете, жуя как мотор.
- Ты чё тут один сидишь? - проговорил он с полным ртом. - Сегодня же ярмарка!
- Я в курсе, - буркнул Хёнджин, - бабушка сказала. И я сказал, что не пойду.
- Не пойдёшь?! - Феликс возмутился так, будто ему сообщили, что клубнику отменили. - Ты с ума сошёл! Это же лучшая штука за всё лето! Раз в году! В нашем городе она была скучная, а тут... - он взмахнул руками, как дирижёр. - Сценка, конкурсы, пирожки, яркие ленты, мыльные пузыри, боже, Хёнджин, даже медведя кто-то обещал привести!
- Медведя? - усмехнулся Хёнджин.
- Ну ладно, не медведя. Большую собаку, но я всё равно обниму!
Феликс прошёлся кругами по кухне, как будто пытался разжечь огонь под Хёнджином. Он подмигнул, глотнул сгущёнки прямо ложкой и кивнул:
- Ты не можешь не пойти. Это запрещено законом. Статья 8.6: «Запрещено пропускать всё, что пахнет карамелью и счастьем».
Хёнджин фыркнул. Но внутри что-то дрогнуло. Потому что он вспомнил - голос Феликса и правда пах карамелью. А всё, что он говорил, - какой-то невозможной детской мечтой.
- Делай что хочешь, - сказал Хёнджин, и, бросив тряпку в раковину, ушёл в свою комнату.
- Я сделаю! - закричал Феликс и последовал за ним, как котёнок.
В комнате Хёнджин открыл шкаф и притворился, что ищет футболку. На самом деле он пытался не смотреть, как Феликс прохаживается у окна, касается его блокнота (тот с рисунком всё ещё лежал на подоконнике), и напевает себе под нос.
- Я надел белую рубашку. Как думаешь, норм?
- Нет, - отрезал Хёнджин. - Для кого ты вообще наряжаешься?
Феликс рассмеялся и подпрыгнул:
- Для медведя, конечно. И для сцены. А может, и для тебя.
Он подмигнул. Хёнджин выдохнул, прикрыв лицо ладонью.
- Сколько тебе лет, напомни?
- Почти восемнадцать. Ну ладно, семнадцать с половиной. И вообще, я старше всех своих чувств.
Хёнджин хотел что-то ответить, но не смог. Потому что где-то внутри всё снова пронзила мысль: «Он живёт так, будто каждое утро - как первое. И последнее».
А потом он глянул в окно. Ветер уже уносил над улицей ленты. Пахло мёдом и хлопками. И почему-то, отчётливо - клубникой.
- Проклятье, - пробормотал Хёнджин. - Ладно. Дай мне десять минут.
- Ага! - взвизгнул Феликс. - Я знал! Знал, что ты не устоишь перед медведем.
- Не перед медведем, - тихо сказал Хёнджин. Но Феликс уже не слушал. Он крутился, как юла, радостный, как будто лето наконец согласилось остаться подольше.
И Хёнджин смотрел. Просто смотрел. И не знал, что с этим делать.
.｡.:✽・ﾟ＋.｡.:✽・ﾟ＋.｡.:✽・ﾟ＋.｡.:✽・ﾟ
Ярмарка разгоралась, как рассвет - не спеша, но неумолимо.
Цветные флажки на верёвках, будто строчки детских писем к солнцу, колыхались в воздухе. Запах кукурузных початков, пыльцы, сладкой ваты и только что жареных оладий висел над улицей. У прилавков толпились не только бабушки с вязанками трав, но и подростки - шумные, раскрасневшиеся, как первые арбузы на полках. Деревня, которая поначалу казалась Хёнджину местом, где только гуси и радио по вечерам, вдруг ожила. И расцвела.
- Думал, деревня - это только старики и вон тот мужик с курами? - усмехнулся Феликс, толкая его плечом. Он был весь какой-то... живой. Искристый. Словно ярмарка в нём началась ещё с утра, с первым щебетом птиц.
Хёнджин, стоя чуть в стороне, провёл взглядом по толпе. Девчонки с пучками ромашек в волосах. Мальчишки с рогатками и пакетами с семечками. Кто-то пел под баян, кто-то продавал открытки с цветами, у кого-то был лоток с разноцветными леденцами на палочке.
Он не ответил. Только посмотрел на Феликса. Не так, как раньше - с настороженностью или насмешкой. Просто - посмотрел. И не отвернулся сразу.
- Эй, - Феликс уже рванул к лавке с ободками. - Смотри, кто здесь ангел, а кто - падший! Выбирай: белое или чёрное?
- Серьёзно? - пробормотал Хёнджин, иронично приподняв бровь.
- Абсолютно, - сказал Феликс, уже держа в руках два ободка: с белыми перьями и с тёмным, почти угольным нимбом. Он попытался надеть один на Хёнджина, но тот уклонился, отшатнулся, как будто тот протянул ему не аксессуар, а удар током.
- Не дури, - буркнул Хёнджин, оглядываясь по сторонам, - люди смотрят.
- Вот и отлично, - фыркнул Феликс. - Пусть смотрят, какой у меня сосед стильный.
Он снова попытался надеть ободок. На этот раз - успешно. Чёрный нимб оказался на голове Хёнджина, будто так и должен быть. Сам же Феликс сиял под белоснежным венцом. Свет в светлых волосах, улыбка, рассыпавшаяся на щёках - он был не просто «ангел», он был центром этой ярмарки, её огоньком.
И в этот момент - мимо проходила бабушка Хёнджина. В шляпке с васильками, с сеткой для покупок. Она обернулась и на миг замедлила шаг. Улыбнулась, но губами, еле заметно, прошептала:
- Ты всё-таки пришёл.
Хёнджин опустил глаза. Пробормотал почти беззвучно:
- Какой позор...
Но времени на мысли почти не оставалось.
- Погнали в фотобудку! - выкрикнул Феликс, хватая Хёнджина за руку. - Это обязательная часть фестиваля. Без фото - это как мороженое без вафли!
Хёнджин снова попытался возразить. Но хватка была крепкой, глаза - умоляющими. Или нет. Не умоляющими. Манящими.
Фотобудка стояла чуть в стороне от основного шума. Рядом - скамейка с сухими васильками, пара плюшевых игрушек на стойке и занавеска с ананасами. Аппарат старый, но рабочий. Хлопает, щёлкает, выбрасывает фотографии с полосатой каймой, будто открытки из прошлого.
Они зашли внутрь.
Феликс устроился первый. Щёлк! - улыбка до ушей.
Щёлк! - палец у виска, язык наружу.
Щёлк! - повернулся к Хёнджину, потянул его за плечо.
- Давай, хотя бы одну нормальную!
Хёнджин, сидя рядом, поначалу только фыркал и кривился. На фото - как будто его принудили к съёмке под дулом пистолета. Но потом... потом что-то дрогнуло. Рядом - тот самый голос, тот самый запах, тот самый свет. И он начал... улыбаться. Не в полную силу. Так, уголками. Но этого было достаточно.
А потом - последнее фото. Камера щёлкнула слишком быстро.
И в этот самый миг - что-то мягкое, горячее, тёплое коснулось его щеки.
Губы.
Феликс.
Поцелуй был не то чтобы поцелуй. Он был как бабочка, случайно севшая на плечо. Как искра от бенгальского огня. Как касание травы к щиколотке. И в то же время - как удар. Молнией. В грудь.
Феликс выскочил из будки, как вспышка. Фотографии в руке. Смеётся. Летит.
А Хёнджин остался сидеть. Несколько секунд. Пытаясь понять, что это было. Как будто из его груди выдернули сердце и положили обратно, но уже вверх ногами.
Он встал. Вышел. Воздух был другим. Легче, чем раньше. Тяжелее, чем до этого.
- Ликс! - позвал он. Тихо. Почти без звука. Но тот услышал. Обернулся.
- Ну что? - Феликс покрутил фотку в руках. - Я не размазался?
Хёнджин шагнул ближе. У него было сто слов на языке. Но не вышло ни одного.
Хёнджин смотрел. Просто смотрел на искрящиеся губы, в уголках которых собралось всё счастье этого лета. И на ямочки, в которых застряли божьи коровки. Но это так, скорее фантазии Джинни.
Феликс поднял голову, уловил взгляд Хёнджина и слегка наклонил голову с вопросом "Что такое?".
И Хёнджин не нашёл ничего лучше, как потрепать макушку Феликса.
- У тебя там листья были
Феликс хотел поднести руку к своим волосам, но Хёнджин переключился на фотки.
- Меня интересует последний кадр. Что это?
- Случайность, - сказал Феликс, немного тише. - Ты ж сам не улыбался.
Хёнджин кивнул. Не потому что согласен. А потому что больше не знал, что делать с собой.
Они пошли дальше. Мимо лавок, мимо людей, мимо мира.
И где-то между ними - дрожала та самая плёнка, на которую записываются чувства. Щёлк. Щёлк. Щёлк.
Фотография за фотографией. Лето за летом.
Имя за именем.
Хёнджин за Феликсом.
И эта ярмарка - одна на всё лето.