3.
Утро застыло над деревней, как расплавленное стекло. Воздух вился, дрожал над дорогой, и только деревья казались невозмутимыми - как бабушкины руки, знающие, когда нужно молчать.
Здесь Хван начал привыкать вставать рано. Всё из-за бабушки. Ну и слегка из-за блинов с вареньем. Но это лишь приятный бонус утра в деревне.
Во дворе было тихо. Пыльная тропинка, кривой умывальник, качели, что скрипели, даже когда никто не качался. И клумба, где цветы росли в полном хаосе - точно по бабушкиному вкусу. Всё здесь пахло детством, которое уже ушло, но забыть о себе не позволило.
Хёнджин вышел босиком. Футболка, длинная, чуть мятая. Старые джинсы, где в коленке была дыра, не от моды - от времени. В руках - скетчбук. Потёртый, с завязанной резинкой. Наушник в одно ухо, второе - открытое, вдруг бабушка окликнет: «Поставь чайник», «Сбегай за перцем», «Солнышко, ты поел вообще?»
Он плюхнулся на траву у забора, в котором доски стояли как кривые зубы. Местами сквозь них можно было видеть соседский двор - вечно шумный, с качелями, ведром с водой и чёрным котом, которого всё называли Тини.
Хёнджин опёрся спиной на тёплую доску и открыл скетчбук.
Чистая страница. Пахла чуть-чуть древесиной и чем-то личным, как дыхание перед сном.
Он начал. Лёгкими, неторопливыми движениями. Сначала намётка - плечо, профиль, контур шеи. Фигура. Руки. Кто это? Он знал. Просто не хотел признавать.
Карандаш шуршал, тихо, как дождь по крыше в сентябре. Он ушёл в это, растворился. Наушник играл что-то с грустным пианино, и он дышал в такт.
И тут -
Вопль.
- Ооооо!
Ты даже рисовать умеешь?!
А я думал, ты только ворчать и умеешь, мистер «не-смотри-на-меня»!
Хёнджин дёрнулся. Сразу, будто его окатили водой. Рука дрогнула, карандаш черканул по листу - линию, которая не имела смысла.
Он быстро закрыл скетчбук. Слишком быстро.
Так, как закрывают сердце, пока его не успели прочитать.
Он обернулся.
На заборе, перекинувшись животом через старую доску, как непослушный котёнок, висел Феликс. Волосы в беспорядке, в футболке с чёрным котом, носки в полоску, лицо всё в веснушках, как у кукол с рынка.
- Ты опять... - выдохнул Хёнджин. - Снова ты.
Феликс заулыбался, будто это был комплимент.
- Ну, я ведь живу здесь.
- А можно... не так часто?
Феликс надувается, как рыба-шар.
- Я всего лишь восхищаюсь твоим талантом, между прочим. Это нормально - делать комплименты.
Хёнджин медленно поворачивает голову, будто этот разговор для него - испытание на выносливость.
- Я не прошу, чтобы ты восхищался. Я просто рисую. Для себя.
- Вот и рисуй, - быстро вставил Феликс. - Но не думай, что я не заметил: там на листе был кто-то с завитушками на затылке. Как у меня, кстати!
Хёнджин поморщился.
- Это не ты.
- Ага, конечно. Тогда чего так быстро спрятал?
Пауза.
Феликс подгребает себя поближе, так, что почти соскальзывает с забора.
- Давай так, - сказал он весело. - Ты мне показываешь рисунок, а я... рассказываю тебе самый дурацкий случай из своей жизни.
- Нет.
- Или... показываешь рисунок, и я от тебя отстану на целых... 2 дня.
- Слишком мало.
- Хорошо, три! Но с полудня до вечера. И только если будет дождь!
Хёнджин вскидывает бровь.
- Ты ненормальный.
- Зато веселый!
Он соскальзывает с забора, прыгает в траву рядом. Хлоп - и рядом с Хёнджином появляется летняя весна, веснушками вниз.
- Слушай, - вдруг говорит Феликс, тише. - Я знаю, ты не хочешь, чтоб я тебя доставал. Но ты мне интересен, понял? Потому что ты не такой, как все. Все говорят, а ты - рисуешь. Все улыбаются, а ты хмуришься. Все бегут, а ты - сидишь на земле и смотришь в точку. Это... необычно.
Хёнджин долго молчит. А потом, не глядя, протягивает скетчбук. Только на секунду. Только одну страницу.
Феликс смотрит.
- Это правда... красиво, - шепчет он. - Даже если это и не я. Хотя очень похоже!
Он хихикает. Хёнджин хочет что-то сказать, но язык вдруг становится ватным.
- Знаешь что? - Феликс поворачивается к нему, вся его кожа дышит июньским воздухом. - Я всё равно буду рядом. Можешь не любить это. Но если когда-нибудь... тебе станет плохо, или просто скучно... зови. Или стучи по забору. Я пойму.
Он встаёт, отряхивается, вытаскивает из кармана мятую конфету.
- Вот. Она клубничная. Как я, если верить бабушке.
И, засмеявшись, упрыгивает обратно через забор, оставляя после себя шорох травы, запах солнца и конфету - у самого локтя Хёнджина.
Хёнджин смотрит ему вслед.
"Он врывается, как лето: шумно, навязчиво, но...
без него тишина будто становится холодной."
Он открывает скетчбук.
И рядом с наброском - аккуратно выводит:
"Феликс.
Второе появление.
Как солнечное вторжение.
Как блик на фотографии, который не планировал, но без него - не так."
"Он странный. Странно весёлый, странно милый, странно..." - Хёнджин остановил поток своих мыслей. Почему этот мальчишка смог разбудить в нём такие эмоции?
А пока внутри будет искрить клубничная конфета, карандаш будет выводить черты странностей.
.｡.:✽・ﾟ＋.｡.:✽・ﾟ＋.｡.:✽・ﾟ＋.｡.:✽・ﾟ
Полдень лениво повис на горизонте, как бельё на верёвке - мокрое, тяжёлое, и всё такое тёплое, будто его гладило солнце. В доме пахло укропом, блинами и зачем-то мятой. Бабушка хлопотала на кухне и приговаривала в сторону открытого окна, где ветер гонял кружево занавесок:
- Хлеб кончился, вот ведь. Джинни, сыночек, сбегаешь в магазинчик, а?
Хёнджин кивнул, не поднимая взгляда.
Он сидел у окна и пытался дорисовать ухо - но всё выходило каким-то неправильным. Ухо смотрело в прошлое.
Он выдохнул.
Закрыл скетчбук.
Наушники - в уши. Музыка - в кровь. Ритм - как пульс чужого города, по которому он скучал.
Он натянул чёрную футболку, с чуть потёртым воротом, те самые свободные джинсы, в которых можно было прятаться от мира. Фотоаппарат. Не для кого-то. Просто... лето. Лето нужно как-то зафиксировать, иначе оно исчезнет, как вода из ладоней.
Он вышел.
Тропа от дома к магазину шла через высокие кусты, кривые деревья и траву, которая шуршала по щиколоткам. Ветер был ленивый, но тёплый. Где-то далеко орала птица. Мир был чуть не в фокусе - как кадр до щелчка.
Хёнджин остановился.
Поднёс фотоаппарат к глазам.
В объективе - ветка. Цветы. Половина облака. Он подкрутил фокус. Чуть ближе. Камера щёлкнула.
Он наклонился. Снял крошечную ромашку в тени. Паутина. Капля на траве. Всё так тихо. Так спокойно. Музыка шептала ему в ухо:
"You are my sunshine, my only sunshine..."
И вдруг -
Щёлк.
Он собирался сфотографировать дерево. Просто дерево. А в кадре - вдруг, внезапно -
улыбка.
Феликс.
Лицо крупным планом, будто он всегда был частью этого пейзажа. Как будто именно его и нужно было ждать. Солнечный зайчик с веснушками, что уместились бы на одном лепестке.
- Бууу! - весело сказал он, высовываясь из-за веток. - Пугать серьёзных - моё хобби. Они тогда приобретают новую эмоцию.
Хёнджин вздрогнул и... щёлкнул.
Случайно. Или нет.
Он опустил камеру. Посмотрел на Феликса.
И сердце.
Словно кто-то постучал по нему изнутри - раз - и всё. Пауза в песне. Пауза в дыхании.
- Прости, я не специально. Просто... ты стоял такой серьёзный, - сказал Феликс, смеясь. - И я подумал, ты похож на тех, кто в романах страдает. Только без дождя и без плаща. Хотя... у тебя есть чёрная футболка, уже почти герой.
Хёнджин молчал. Просто смотрел.
А Феликс подошёл ближе.
Плечом - к его плечу.
- Покажешь фотку? - спросил он. Голос был мягкий, как клубничная вата. - Только одну. Я обещаю не лазить в альбомы. Ну давай. Мне же интересно, как я выгляжу через твой объектив.
Он наклоняется ближе. Хёнджин ощущает, как рукав Феликса касается его руки. Кожа - как искра.
Запах.
Клубника.
Только не химическая, а будто только что раздавленная в ладони. Тёплая. Живая.
- Ты обещал отстать на 3 дня.
- Но дождя же нет. Так что ещё можно, - и он улыбнулся, заглядывая в глаза Хёнджину.
И тогда по спине пробегают мурашки. Мелкие, холодные, предательские.
Он тут же делает шаг назад. Отстраняется.
Закрывает экран камеры.
И с хмурым лицом выдыхает:
- Ты всегда так лезешь к людям?
Феликс моргает.
Немного обиженно. Немного озадаченно.
- Нет... только к интересным.
- Ну, тогда перестань.
- Почему?
- Потому что я не интересный.
- Ты боишься?
- Я не боюсь. Я не хочу. Я... просто...
- Просто не умеешь дружить?
Молчание.
Они идут рядом. Хёнджин чуть впереди.
Феликс - вприпрыжку, время от времени оглядывается, ловит бабочку. Щёлкает пальцами в такт собственной голове. Смотрит на облака.
Хёнджин - напряжён. Он сжал ремень сумки, будто это спасательный круг. Он знает, что всё это глупо. Грубо. Но... иначе никак.
Иначе станет страшно.
Иначе Феликс превратится в кого-то, кого будет слишком больно терять.
- А ты знаешь где магазин? - спрашивает Феликс.
- Пять минут до него.
- Круто, значит знаешь.
Пауза.
- А ты давно снимаешь?
- С детства.
- У тебя хорошо получается.
- Ты даже не видел снимка.
- Я чувствую.
Хёнджин закатывает глаза.
- Ты вообще всё время чувствуешь, да?
- Ага, - радостно отвечает Феликс. - Я чувствую, что ты рисуешь, чтобы не кричать. Что ты фоткаешь, чтобы запомнить. Что ты грубишь, чтобы не влюбиться.
Хёнджин замирает.
- Что ты сказал?
Феликс улыбается.
- А что ты услышал?
Хёнджин отворачивается. Смотрит в сторону дороги. Камера тяжелеет в руке. Воздух как будто загустел. Он идёт вперёд. Шаг за шагом. Трава стелется по кедам. Солнце давит на плечи.
А Феликс снова прыгает, смеётся, размахивает руками.
- А может по мороженке? Пожалуйста, давай возьмём мороженое!
- Делай что хочешь, - бурчит Хёнджин. - Только не мешай.
- Не мешаю! Я сопровождаю! - радостно выкрикивает Феликс и догоняет его. - Всё равно ты мне понравился. Даже если ты как ёжик, который прячется в своей футболке.
- Я не ёжик.
- Не спорь. Ты ещё и пыхтишь точно так же! Ёжик в тумане.
Он хохочет.
А Хёнджин...
Хёнджин чувствует, что если он не отвернётся прямо сейчас, не сделает шаг в сторону, не спрячется за резкостью - он растает. Как мороженое. Как музыка в наушниках, которую слушаешь слишком громко, чтобы не слышать себя.
Он смотрит вперёд. Магазин уже близко. И всё внутри него спорит: не привыкай. не смей. не влюбляйся. не делай этого. не сейчас. не здесь.
Но шаг за шагом - Феликс идёт рядом.
И лето, и солнце, и клубника.
И всё, что он боялся почувствовать.
- Как тебя кстати зовут? - Феликс чуть поддается вперёд, чтобы заглянуть в глаза шатену.
- Несуйси
- Хван несуйси?
- Сюда не суйся
- Ну я серьёзно, я знаю только твою фамилию, от бабушки.
- Этого вполне достаточно, - Хёнджин заворачивает за угол дороги, и открывается взору магазинчик.
- Ну Хваааан, какой ты угрюмый.
Под деревенским солнцем, щедрым, как бабушкины пироги, и таким же липким, как клубничный сироп на ладошках, день тянулся ленивой плёнкой. Сама жизнь в этот миг казалась приторможенной видеокассетой, где ленты чуть склеились от тепла, и кадры моргали, будто боясь проморгать что-то важное.
Магазин стоял на углу, будто потерявшийся старик, присевший передохнуть. Старая вывеска «Продукты», облупившаяся так, будто её терзали и ветер, и время. Внутри - прохладно, пахнет деревом, как будто воздух здесь не дышал с весны.
Хёнджин шагнул внутрь первым, на автомате направился к полке с хлебом. Чёрная футболка цеплялась за спину, джинсы скрипели в коленях, а фотоаппарат висел на груди, как верный спутник, без слов.
- А я возьму мороженое! - раздалось позади него, и в следующую секунду в его поле зрения мелькнула рука Феликса, протянувшаяся к морозильной камере. - Нет, два! Ты ведь тоже будешь, да?
- Я не хочу, - буркнул Хёнджин, не оборачиваясь. Взял батон. Почти сжал его, как чужое запястье, слишком мягкое, чтобы причинить вред.
- Значит, придётся заставить, - усмехнулся Феликс и втиснул два шоколадных мороженых на прилавок рядом с хлебом. Продавщица - женщина с тонкими губами, пахнущая мятными карамельками - засветилась при виде веснушчатого мальчика.
- О, Ликси! Снова ты, как всегда, с мороженым. Сердце-то как, а? Не балуется?
Феликс весело кивнул, словно вопрос не про пульс, а про оценки по биологии:
- Всё хорошо, тётя Мари. Таблетки пью. Бабушка следит. Я как солдатик - по режиму.
Он говорил легко, а Хёнджин смотрел. Внутри всё морщилось от этого зрелища. Феликс - в рубашке цвета облаков смешанных с небом, с растрёпанными волосами, с искрами во взгляде - выглядел так, будто внутри него была целая вселенная, которую кто-то пытается удержать всего лишь маленькой таблеткой.
«Он улыбается так, будто не знает, что может умереть в любой день», - подумал Хёнджин и почувствовал, как сжалось что-то глубоко внутри, под рёбрами.
Расплатились. Вышли.
Улица залилась светом - таким густым, будто его можно было намазывать на тост. Жужжали пчёлы. Кукушка где-то вдалеке истерически спорила с вороной. Воздух был липкий, как персиковый сок.
- Держи, - Феликс сунул в руки Хёнджина мороженое. - Всё равно же будешь. Только не морочь голову.
Хёнджин молча взял. Обёртка шуршала, как старые письма. Он медленно откусил - шоколад таял на языке, и вдруг казалось, что всё не так уж и плохо.
Феликс хрустел вафлей, глядя на кусты слева от дороги:
- А фотоаппарат ты зря носишь, если не даёшь им снимать.
Хёнджин сдвинул брови.
- Он не игрушка.
- Я и не прошу на свадьбе дядю фоткать, - хмыкнул Феликс. - Просто... покажи. Я люблю смотреть на мир через чужие глаза.
Хёнджин вздохнул, поднял фотоаппарат, прищурился. В кадре - облетающее дерево, обвившиеся растения, пара распухших одуванчиков. И - внезапно - Феликс. Он как будто прыгнул в объектив, распахнул ладони и улыбнулся. Широко. До самого солнца.
Щёлк.
- Ты это специально, - буркнул Хёнджин, не отрывая взгляда от экрана.
- Конечно! - сияюще признался Феликс. - Мне нужно попасть в историю. Или хотя бы в твою плёнку.
Он подошёл ближе, заглянул через плечо:
- Ну-ка, покажи, что там вышло?
Его дыхание скользнуло по шее. Лёгкое, как лепесток. Плечо коснулось плеча. Волосы - как клубничный воздух - защекотали щёку. Хёнджин весь напрягся, словно его током ударило. Мурашки вспыхнули по рукам. Он тут же отпрянул, словно обжёгся.
- Не лезь, - резко бросил он, застегнув ремень на фотоаппарате.
Феликс моргнул, прикусил губу:
- Ты всё время убегаешь. Почему?
- Потому что я не хочу дружить. Не хочу веселиться. И не хочу... - он осёкся. Голос хрипел. Он обернулся и пошёл вперёд.
- И не хочешь жить? - тихо, но чётко прозвучало за спиной.
Хёнджин остановился. На секунду. Но не ответил.
Феликс не отставал. Он крутил в руках фотоаппарат, щёлкал куда попало - цветы, табличка на магазине, палец на объективе.
- Ты засоряешь память, - бросил Хёнджин, выхватывая фотоаппарат. - Вот так не делается.
Он на секунду задумался - и, не удержавшись, подошёл ближе. Опустился чуть ниже, обхватил Феликса сзади, положил ладони поверх его рук. Камера дрожала.
- Вот. Смотри. Надо выдохнуть. Ровно. Потом навести. Видишь листик? Линия горизонта? Вот по ней. А теперь - фокус.
Феликс застыл. Их щеки почти соприкасались. Дыхание смешалось. Он не смотрел на листик - он смотрел, как луч света от стекла скользит по челюсти Хёнджина.
- Ага, - едва слышно выдохнул он.
И Хёнджин тоже вдруг понял, что не смотрит в объектив. Он смотрел вниз. На губы, дрожащие от волнения. На глаза, в которых было отражение неба. Он тут же выпрямился, отстранился, словно кто-то ударил в грудь.
- Я просто не хочу, чтобы в памяти осталась... ерунда, - буркнул он, отдавая фотоаппарат. - Плёнка не вечная.
Феликс посмотрел на фотоаппарат, потом - на него.
- А если я хочу, чтобы ты остался в моей?
Он не ждал ответа. Просто пошёл вперёд. А Хван стоял. И в груди снова что-то дрогнуло.
- Хёнджин, - вдруг резко, но мягко, - меня зовут Хёнджин.
Лето вдруг стало слишком тёплым. И слишком настоящим.
.｡.:✽・ﾟ＋.｡.:✽・ﾟ＋.｡.:✽・ﾟ＋.｡.:✽・ﾟ
Пыльная дорога уводила их от лавки, где осталась продавщица, пахнущая свежим перцем и обертками от жвачек. Феликс шёл вприпрыжку, будто у него под пятками были пружины, а в груди не сердце, а фейерверк. Фотоаппарат болтался на шее, отскакивал от футболки. Иногда он щёлкал им вслепую, смеясь, как будто камера - его третье сердце. Первое - испорченное. Второе - для лета. А третье - для Хёнджина, хотя он бы пока в этом не признался.
Хёнджин шагал рядом. В руке - хлеб в шуршащем бумажном пакете. Чёрная футболка прилипла к спине, свободные джинсы собирали пыль деревенской дороги. Он не смотрел на Феликса. Почти. Но если бы кто-то стоял с другой стороны дороги, они бы точно увидели: его глаза бегали в сторону этого мальчишки, который светился сквозь лето, как фонарик, забытый под простынёй.
- Качели! - вдруг закричал Феликс, указывая вперёд, - давай туда, пожалуйста, ну пожаалуйста, Джинни!
Хёнджин дёрнул бровью. Джинни. Он терпел это прозвище. Слишком молчаливо, чтобы запретить.
Они свернули на тропинку, ведущую к старой площадке. Качели скрипели ещё издали, будто звали. Две штуки. Одна - с ржавой цепью, другая - целая, но промятая временем, как мягкое яблоко.
Феликс запрыгнул первым. Раскачался. Так высоко, что волосы взлетели, как у кометы. Он смеялся. Заливисто, как будто смеялся за всех, кто не умеет.
Хёнджин сел рядом. Медленно. Почти без движения. Качался вперёд-назад на пару сантиметров. Дыхание было неровным, как и всегда, когда Феликс рядом.
- Ты как дед, - сказал Феликс, продолжая раскачиваться. - Эй, давай, живи!
- Не хочу, - буркнул Хёнджин, смотря вперёд, не на него. - Мне так нормально.
Феликс чуть сбавил темп, покосился на него.
- А знаешь, мне иногда тоже нормально... просто сидеть. Но иногда надо лететь, даже если приземлишься неудачно.
Хёнджин молчал. Только сильнее сжал ремешок пакета в пальцах.
Феликс замолчал. Потом слез с качели, подошёл ближе. Сел на песок. В его глазах не было обиды, только интерес.
- А ты всегда такой?
- Какой?
- Холодный. Отстранённый. Как будто ты не внутри тела, а смотришь со стороны.
Хёнджин пожал плечами.
- Может, я и правда со стороны. Я не хочу... друзей.
- Почему?
- Они уходят. Или ты уходишь. Или ты остаёшься, но тебе всё равно. Я не знаю, - голос стал тише, будто шёпот кассеты на последней петле. - Мне проще быть одному.
Феликс смотрел на него. Тихо. Долго.
- Но ты не один, - сказал он. - Ты со мной.
Хёнджин напрягся. Эта фраза была как костёр в ночи: красивая, но обжигающая.
- Мне не нужен ты, - почти зло сказал он, отводя взгляд.
Феликс не вздрогнул. Только поднялся.
- Тогда зачем ты всегда смотришь?
Хёнджин промолчал. Пыль под ногами казалась вдруг важнее всех слов. Платан над качелями шелестел, как будто соглашался.
Феликс снова сел. На качели. Раскачался сильнее. А потом - вздохнул.
- Знаешь, - сказал он. - У меня болезнь сердца. Серьёзная. Генетическая. Умру не завтра, не послезавтра, но однажды - внезапно. Или больно. Или спокойно. Я не знаю. Никто не знает.
Секунда тишины. Пара голубей взлетела с крыши сарая за забором.
- Я просто живу каждый день, как последний. Потому что вдруг - он и есть. Поэтому я улыбаюсь. Кушаю мороженое. Падаю с качелей. И сажусь рядом с тобой, хотя ты злой, как оса.
Хёнджин открыл рот, но не знал, что сказать. Слова путались с дыханием. Он смотрел на Феликса - на лицо, тонкое, как акварельная зарисовка. На его пальцы, сжимавшие цепь качелей. На рубашку, с которой капало мороженое.
- Это несправедливо, - выдохнул Хёнджин. - Ты хороший. Почему тебе досталось такое сердце?
- А почему ты красивый, но такой... один?
Хёнджин дернулся.
- Не говори так.
- А ты не злись.
Феликс чуть остановил качели.
- Мне нравится быть с тобой. Даже если ты не хочешь. Даже если ты убегаешь. Даже если ты меня ненавидишь - я всё равно приду завтра. Потому что ты мне... интересен. И потому что время - оно у меня не вечное. А ты - часть его сейчас. И странно, что ты хочешь оборвать свою единственную жизнь, только из-за потерянной веры в людей.
Он встал. Медленно подошёл к Хёнджину, сел рядом на качель.
- Можно я просто... побуду рядом?
Хёнджин кивнул. Почти незаметно.
Молчание. Долгое. Но в нём уже не было остроты. Оно пахло хлебом и ромашкой, а не одиночеством. Солнце скатывалось за горизонт, и его лучи окрашивали волосы Феликса в золотое. Почти невыносимое.
- У тебя мороженое на щеке, - сказал Хёнджин и тут же пожалел.
Феликс улыбнулся.
- Вот видишь, ты всё-таки смотришь.
Он провёл рукой по щеке.
- Спасибо, Джинни.
И в этот миг Хёнджин впервые понял - бояться не чувств, а потери. Но, возможно, если не дать себе ничего почувствовать... то и терять нечего. И это - страшнее.
Он встал.
- Мне пора домой.
Феликс кивнул.
- Тогда до завтра? - перед этим, он сунул фотоаппарат прямо в руки парню.
Хёнджин колебался. А потом - всё же сказал:
- Может быть.
И ушёл. Но шёл медленно. Чтобы сердце успело вернуться на место. Чтобы мысли не успели перепутать его имя с этим мальчиком в рубахе и веснушках, что умеет жить, даже когда сердце - против.
И качели ещё долго раскачивались, даже когда оба ушли. Как эхо чего-то нового. Как будто в деревне завелось новое лето. И у него - были волосы цвета мёда и запах клубники.