2.
Банка с вареньем стояла на столе как улика.
Нет, как сокровище.
Или, быть может, как маяк - в этом медленно дышащем доме с тюлевыми занавесками и запахом нафталина из комодов.
Хёнджин поставил её аккуратно, будто боялся расплескать аромат. Сверху на крышке - красно-белая ткань в клетку, перехваченная бечёвкой. Почти как из рекламы, где всё не настоящее, но красивое.
Он не стал снова включать музыку.
Не хотелось.
Гитарные проигрыши теперь казались лишними.
Телефон лежал экраном вниз - как будто он, тоже, обиделся.
Хёнджин постоял немного на месте, потом внезапно ожил, словно под порывом внутреннего ветра. Длинными шагами прошёл через коридор, на цыпочках миновал комнату, где стояли портреты их семьи, будто они могли услышать его план, и поднялся по скрипучей лестнице на чердак.
Чердак пах детством, сломанными вещами и июльским потом, впитавшимся в картонные коробки. Пауки, наверно, жили здесь поколениями, плели свои микроистории в углах, наблюдая за всеми, кто вторгался в их мир.
- Где же ты, - прошептал Хёнджин, откидывая пыльные тряпки, коробки с открытками, мамиными дневниками, чужими именами, давно стертыми с памяти. Вот коробка "1972", поодаль ещё одна картонная улика "Осень в рассвете августа"
И вот он - фотоаппарат.
Не цифровой, не глянцевый, а плёночный.
Тот самый, который хранил в себе прошлое и не отдавал его сразу. Нужно было подождать, проявить, подержать снимки в руках, ощутить пальцами края бумаги, загнутые временем.
Он смахнул пыль, почти нежно, как с плеча кого-то, кого любишь.
В карман бросил пару кассет - на всякий случай. Найдёт где проиграть, может. А фотоаппарат... Он вынес только его. Остальное - оставил. Не хотел грузить руки, они должны были быть свободными. Для будущих кадров.
И вот, он снова внизу.
Тишина. Дом дышит.
Банка на столе сверкает. Как будто улыбается.
Через десять минут щёлкает замок, и появляется бабушка.
Солнце ей ложится на волосы, и они становятся почти такими же светлыми, как у того мальчика - нет, у Ликса, поправляет себя Хёнджин мысленно. У Ликси. Как он сам себя назвал.
Бабушка снимает туфли, ворчит что-то про жару и о том, что магазин забыл дать сдачу. Но вдруг замирает.
- Хёнджин? - Она морщит лоб. - Ты чего у двери стоишь, как призрак?
Он сглатывает. Это смешно, но он будто волнуется. Как перед первым выступлением.
- Ммм... соседка. Миссис Ли. Звала на чай. С лимонным пирогом. Сегодня. В шесть. - Он говорит быстро, почти без пауз. - Сказала передать.
- Миссис Ли? - переспросила бабушка, снимая шляпу. - точно в шесть? Вчера говорила в пять...
- Наверно, - Хёнджин пожимает плечами. - Ну... её внук приходил. Передал банку варенья. Сказал - в знак приветствия.
Бабушка уже идёт на кухню, бросает взгляд на банку и... ахает. Настоящий, полный ах, как будто кто-то ударил по сердечной струне.
- Ах! Ликсик! Это он приходил? Ой, хорошенький мальчик! Такой светлый, как будто из другого времени, - бабушка улыбается, словно вспоминая. - Ты бы с ним подружился. А? Что скажешь?
Хёнджин застыл. Он не знал, что сказать. Внутри - как будто сдулась шина велосипеда: резко, с громким хлопком и последующей тишиной.
- Н-ну, он просто отдал банку, - выдавил он, отвернувшись, как будто интересовался пятном на полу. - И всё.
- Не будь таким социофобом, подружись с мальчиком. Хороший. Может друзьями станете.
Но Хёнджин, цокнув, ушёл в свою комнату.
- Мне не нужны друзья.
А бабушка, тихо закрывая дверь, ушла в дом с красными ставнями.
Утро подкралось к дому на краешках прохлады. Оно не ворвалось - оно ступало босиком, шурша светом в занавесках. Окно дышало белым, небо лениво подтягивалось за горизонтом, и всё вокруг было как будто на повторе: щебет птиц, щёлканье зажима на шторах, скрип половиц, запах старого дерева, настоявшегося на солнце.
Хёнджин вздрогнул от лёгкого касания - бабушкина ладонь прошлась по его волосам, будто ветром по колосьям. Он зажмурился, как кот, прячущийся от солнечного луча.
- Вставай, ленивец, - мягко, но настойчиво прозвучал голос. - Уже восемь сорок пять. А блинчики остывают.
Он, морщась, нащупал телефон, нажал на кнопку, ослепился экраном. 8:45. Зачем, зачем подниматься в такую рань, когда сны ещё тянутся, как тёплый плед до самого подбородка. Он закрыл глаза, пытаясь уцепиться за остатки ночи, где капал дождь, играла "Cars Outside", и кто-то солнечно улыбался из соседнего окна.
- Бабушка... - простонал он, прячась под подушкой.
- Ага, бабушка. И бабушка говорит: клубничное варенье от миссис Ли - просто сказка.
Ли.
Фамилия разрезала утро острым лезвием воспоминания. Веснушки, капли дождя, прозрачная футболка, зонт в руках другого мальчика. Уголки губ чуть дрогнули. Он поднялся и сел на кровати, как будто этот звук, эта фамилия включила внутри плёнку - кадр за кадром, воспроизводя вчерашний вечер.
- Ах да, - бабушка уже собиралась выйти из комнаты, но обернулась. - Молочка бы сходил купил, сынок. Его к восьми привозят, ты успеешь, оно ещё свеженькое. А я пока огурцов нарву, помидоров. Цветочки полью.
Она исчезла в коридоре, оставив за собой шлейф звуков: стук дверцы буфета, плеск воды, цокот тапок. Всё дышало домом, в котором время шло вразнобой - как будто кто-то нажал «пауза», пока остальной мир спешит.
Хёнджин поднялся, наощупь дошёл до умывальника. Вода холодная, как утренний ветер. Он умылся, и капли стекали с его лица, будто всё ещё лил вчерашний дождь. На кухне пахло блинчиками. Он сел за стол, взял вилку, намазал блин вареньем, и кусочек солнца расплавился на кончике языка.
- ...наверное, от клубничного варенья солнечного мальчика, - пробормотал он почти вслух и вдруг удивился себе. Слова сами вырвались, как если бы он их когда-то уже проговаривал.
Феликс.
Имя не звучало, но било внутри, как тёплая батарея в холодную зиму.
Он оделся. Белая футболка с чёрной тонкой иллюстрацией - как набросок на полях тетради. Поверх - чёрная рубашка, не застёгивая, пускай развевается. Джинсы, протёртые на коленях, будто следы всех луж и падений этого лета. Старые наушники, те самые, с которыми вчера шёл под дождём. Телефон - в карман, плечи - вперёд.
Он вышел.
Деревня встречала его как старого знакомого: травой, прилипшей к подошвам, пыльной дорогой с трещинами в асфальте, запахом выпечки от соседей. Кажется, кто-то подстригал траву. Или просто ветер уносил запахи - все в одно.
На пригорке был магазин, маленький, с облупившейся вывеской и зелёными ящиками с персиками у входа. Но пока что - дорога. И время, которое растянулось, как жвачка за щекой.
На одном ухе играло что-то гудящее - Lo-fi, как будто кто-то прошёлся пальцем по струнам и растворился. И шаги - в такт.
Он проходил мимо деревянного забора. Там висело бельё. Простыни раздувало ветром, и одна из них вдруг на миг сложилась в фигуру - как будто это был силуэт мальчика с зонтом, улыбкой, голосом, в котором можно было бы жить.
Он свернул к ларьку. Маленький, облупившийся. Старик в кепке пил чай на ступеньке. Возле входа в магазин гудел холодильник, и от него пахло газировкой.
Молоко слегка звякнуло в стекле, когда Хёнджин поставил бутылку на прилавок, и касса, как старый друг, протяжно чихнула сдачей. Он протянул пару монет, глядя в никуда - где-то между ржавыми вешалками у входа и пожелтевшими газетами, продавщица пробормотала «спасибо» - но он не ответил.
Только кивнул.
И пошёл обратно, в сторону дома.
По дороге он шёл медленно. Будто боялся, что если идти слишком быстро - день кончится. Он смотрел на окна соседних домов, на кошку на подоконнике, на велосипед у калитки.
И вот он подходил к дому. Бабушка уже стояла у огорода, махала ему.
- Ну что, нашёл молоко? - крикнула она.
Он кивнул, показал бутылку, улыбнулся и поднялся по ступенькам, заскрипевшими, как старые страницы. Где-то внутри звенела музыка. И в этом утре, полном блинов, варенья и клубничных теней, он знал: что-то начинает происходить.
Что-то важное.
Что-то похожее на лето.
На плёнку, которую он только начал записывать.
Он заносит молоко на кухню и ставит в холодильник. Наушники снял, чтобы услышать бабушку с улицы. Он только начал проходить мимо окна, выходящего на соседский дом. Но остановился. Его взгляд, как заякоренный шарик на нитке, метнулся к окну.
- ...?
Там, в квадрате стекла, дрожал момент, от которого хотелось откусить, как от сладкого персика в июле.
Бледное утро, ещё не до конца проснувшееся, шло босиком по траве и цеплялось за белую кофту мальчика с веснушками. Она была чуть великовата, висела на нём, как недосказанная фраза. Сверху - жилет, цвета самого солнца, как будто кто-то растёр акварель, а потом отдал этот кусочек ему, только ему.
- ...это...
Ликс.
На велосипеде, с торопливым дыханием и нелепо подпрыгивающим в передней корзине чёрным комочком. Котёнок? Или просто ожившая тень с глазами? Существо, которое ворошилось, будто кусочек ночи забыл, что сейчас утро, и заигрался.
Колёса велосипеда щёлкали ритм, будто пластинка крутилась, и вот-вот заиграет любимая песня.
Феликс помчался по тропинке, белая кофта трепетала, как крылья, и у Хёнджина внезапно всё застряло где-то в груди. Как будто кто-то резко выключил звук, и остался только свет - свет, в котором уезжал он, комочек солнца и чего-то хрупкого, как фарфоровый звон в бокале.
Он стоял. Просто стоял, как заколдованный. Как будто его душу привязали к оконной раме.
И тут - всплеск движения.
Из соседнего дома выбежала бабушка Феликса - с растрёпанной шалью и беспокойством в каждом шаге. Она оглядывалась, словно искала потерянную деталь от сердца. Что-то говорила - но звук был выключен, как в кино.
Потом появилась его бабушка, и они разговаривали - жесты, руки, тень тревоги в глазах. Её губы шевельнулись, и Хёнджин не услышал слов, но угадал: она звала его.
- Джинни! - крикнула она уже в дверях. - Сыночек, Феликс таблетки забыл! От сердца! Ты догони его, а? Я его бабушке обещала. У него это... редкая штука. Сердце его, понимаешь... оно иногда как метроном сбивается. Таблетки нужны. Без них он устаёт. Грустит сильно. Задыхается. Ему как будто батарейку надо снова вставить.
Хёнджин кивнул. Молча. В груди что-то дрогнуло.
- Таблетки! - бабушка вручила ему крошечную коробочку. - Вот. Осторожно. Не потеряй. Она розовая - как весна в коробке, ага?
На боку коробочки действительно была клубничка. Улыбалась ему. Прямо в сердце.
Он сунул её в карман, вытащил скейт. Наушники - в уши. И...
«Lately I been, I been losing sleep...»
- вальсом в кровь.
Асфальт под колёсами. Дыхание в ритм. Ветер в волосы, и солнце касалось лба, как поцелуй. Скейт шептал под ногами, словно знал, куда ехать. Как будто сам был влюблён в Феликса.
Хёнджин мчался по тропинке, где ещё витал запах веснушчатого утра. Где пыль поднималась лёгкими облаками, и где недавно ехал он - мальчик в кофте цвета молока и жилете, позаимствованном у весеннего неба.
В голове крутились не мысли, а кассеты.
- Кто он? - шептало всё внутри. - Почему он как рифма, которую не можешь забыть?
Феликс.
Имя крутилось, как пластинка, играющая только для него.
Он вспоминал вчерашний зонтик. Тот смех, такой громкий, что мог согреть озеро. Веснушки, как россыпь секретов на щеках. И руки - тёплые, почти солнечные.
«Take that money, watch it burn...»
- качало его изнутри, а сердце отбивало ритм.
Он ехал быстрее, чем хотел, будто боялся, что Феликс растворится в воздухе, как одуванчик. Что он снова опоздает, как тогда, когда не сказал ничего под дождём.
И только коробочка в кармане тёпло прижималась к боку, клубничкой. Напоминала - не упусти. Не прозевай.
И вдруг...
Там, за поворотом, среди полей и бабочек, мелькнула белая кофта и акварельный жилет. И котёнок, выпрыгнувший на край корзины, будто кричал ему: «Смотри! Он здесь!»
Феликс ехал. Ветер рассыпал его волосы, жилет трепетал на спине, а в передней корзине дёргался от кочек котёнок, чёрный и недовольный. Он мурлыкал, и голос этот, срывающийся, был почти как песня на заднем фоне. Утро было похоже на кассету, которую включаешь заново, потому что в ней - всё, что тебе нужно.
А потом - крик.
- Эй! Подожди!
Он оглянулся. Скейт, срывающийся по щебню, летящий силуэт, распахнутая чёрная рубашка, и выражение на лице - как грозовая туча в июльский день.
Хёнджин.
Он догонял.
Он... был здесь.
Феликс улыбнулся. И тут же эта улыбка застыла, когда вместо «привет» раздалось:
- Ты зачем катаешься, если не можешь нормально управлять? - резко, почти зло.
- Ого, ты говоришь, я то думал немой! - он всё ещё улыбался, но уже по-другому, грустно.
Скейт зарычал, встал поперёк дороги. Хёнджин остановился рядом, волосы прилипли ко лбу, в глазах - молчаливый ураган.
- У тебя вон сердце как мыльный пузырь, - процедил он сквозь зубы. - А ты... как будто бессмертный.
Феликс моргнул. Улыбка его чуть дрогнула.
- Я... просто решил прокатиться. И Цуки тоже захотел. - Он кивнул на котёнка. - А ещё... я думал, может, мы...
- Мы? - резко.
- Ну, да. Поговорим. Или... - Феликс не договаривает, взгляд уходит в сторону. - Или ты спешишь?
Хёнджин молчит. Челюсть сжата, пальцы в кармане сминают коробочку с таблетками.
Он вынимает её и протягивает:
- Ты это забыл.
Феликс берёт, молча, смотрит на неё, будто впервые видит. И тут - тишина. Та самая, вязкая, давящая. Слишком много не сказано. Слишком много скрыто.
- Спасибо, - тихо.
- Не за что. - Резко, отстранённо.
Он уже разворачивается, уже уходит, но шаг замирает, будто ноги не согласны.
- Знаешь, - тихо, но звонко звучит за спиной Феликс, - ты какой-то мрачный.
- Я не мрачный, я реальный, - бурчит Хёнджин.
- Нет, мрачный. Очень даже.
Пауза.
Воздух замирает.
- Я не прошу, чтоб ты сразу стал моим другом. Или чтобы ты... ну... - Феликс запинается. - Просто... я тут. Я всегда рядом.
Хёнджин сжимает кулаки. Ногти врезаются в ладонь.
Он говорит не сразу. Словно долго ищет голос.
- Может, я просто не хочу.
Феликс усмехается. Не радостно. Не обиженно. Просто - как человек, который ожидал этого.
- Ну и ладно. Я всё равно буду рядом. Пока ты не скажешь, что хочешь, чтоб я ушёл.
Он берёт велосипед.
- Но я надеюсь, что не скажешь. Потому что... ты интересный. Просто сам об этом не знаешь.
И уезжает.
Оставляя за собой не шлейф из пыли, а ощущение несказанного. Лёгкого. Необъятного.
Хёнджин стоит посреди дороги. Смотрит в спину уезжающему мальчику.
Он не знает, почему в горле встал ком.
Он не знает, почему пальцы дрожат, как будто от мороза.
Он не знает, почему ему хочется догнать, схватить за запястье и сказать: «Не уходи. Я не знаю, как быть без тебя».
Он не знает. Но записывает в блокнот позже. В тот же день. Рисует его, уезжающего на велосипеде. И под рисунком пишет:
"Он как свет.
Я как занавес.
Но если немного отодвинуть - комната наполняется им.
Феликс."