1.
- Джинни, вставай. Мы выезжаем через пятнадцать минут.
Мама стучит по двери трижды. Как будто это какой-то ритуал, которым можно расколдовать сон или избавиться от молчаливого демона в комнате её сына.
Но демон, как всегда, не поддаётся.
Хёнджин лежит навзничь, распластанный по кровати, как выброшенная на берег медуза. Из динамиков телефона лениво льётся инструментал - почти тишина, в которой едва различимы струнные.
Он не отвечает. Лишь дёргает плечом, как будто это может что-то изменить.
- Не будь ребёнком, Джин. Мы не оставим тебя одного в городе, ты это знаешь.
- Мне и так нормально.
- Мы едем. Не устраивай трагедию. Это всего три часа, потом - бабушка. Всё. Лето. Деревня. Тишина. Тебе полезно побыть на природе.
"Полезно", - как будто он какой-нибудь сломанный цветок в школьной оранжерее, которому нужно срочно побольше солнца, поменьше интернета и капля любви под корень.
Они уезжают в 08:03.
Хёнджин садится в машину с выражением лица, достойным статуи. Камень. Бесформенность.
На нём - мятая чёрная футболка, потрёпанные джинсы, один наушник болтается на груди, второй в ухе. Он держит телефон, как будто тот - единственный якорь к реальности, в которой хоть что-то можно вытерпеть.
Папа за рулём. Мама спереди. Он - сзади, словно наказанный школьник.
Папа врубает радио. Какой-то беззубый летний хит.
- Выключи, пожалуйста, - просит Хёнджин, не поднимая глаз.
- Почему? Ты же всё лето слушаешь какую-то свою меланхолию. Пусть хоть немного будет весело.
- Мне не весело.
- Да что ж с тобой делать...
Мама оборачивается, мягко, с тем лицом, которое Хёнджин терпеть не может - будто она вот-вот его пожалеет.
Он делает вид, что зевает. Потом поворачивается к окну и притворяется, что заснул.
А машина уже выезжает за город. Сменяются вывески, тает бетон, в окно врывается зелень - густая, как горький чай, полный веток и забытых обещаний.
Поля. Электрические провода, тянущиеся в бесконечность. Случайные дома, одинокие остановки с облупленной синей краской. Небольшие лужайки ромашек, что кажутся обычными, но многоголосыми.
Иногда Хёнджин открывает один глаз, чтобы проверить, сколько времени прошло.
Пятнадцать минут.
Тридцать.
Сорок пять.
Никогда ещё часы не были такими медленными. Каждая минута - как жвачка на солнцепёке: растянутая, липкая, бессмысленная.
Он листает плейлист. Там только старые треки - те, что звучали в его комнате в ноябре, в метро в январе, в ванне в апреле, когда всё было особенно серым.
Никакой новой музыки. Хёнджин не верит в обновления.
- Ты вообще с нами разговаривать сегодня будешь? - спрашивает мама, оборачиваясь снова.
- Нет.
- Это вредно - всё время молчать.
- Жить тоже вредно.
Мама замолкает. Папа вздыхает. Машина переезжает мост, и на секунду в салоне пахнет рекой. Или, может быть, это просто его воображение.
Где-то после второй заправки он выходит размять ноги.
Асфальт горячий, как ладонь старика. Вокруг ничего, кроме деревьев и слепящего солнца. Муха садится на зеркало заднего вида и, кажется, смотрит прямо на него.
Он отмахивается.
- Ты хоть пописай, пока стоим, - говорит папа.
- Я не собака.
Становится ясно: три часа - это не про расстояние. Это про внутренний путь. Про дорогу, на которой ты, вроде как, просто пассажир, но на деле - запертый в себе пешеход, бредущий без карты.
Он садится обратно. Втыкает оба наушника.
На экране - пустой чат с кем-то, с кем он давно не говорил.
Он пишет "привет", потом стирает. Потом снова. Потом просто выключает экран. Общение - это не про него.
За стеклом мелькает деревня. Названия неведомые. Каждое как будто из книги, которую никто не читал.
"Заречье", "Каменка", "Луговая". Всё это звучит как чужая жизнь. Как что-то, что происходило с кем-то другим.
А потом мама говорит:
- Вот. Уже скоро. Вон - синяя крыша, видишь? Это и есть дом бабушки.
И в этот момент Хёнджин чувствует, как внутри него что-то уходит. Как будто всё, что было - остаётся в городе. В бетонной клетке, на восьмом этаже, в подоконнике, поцарапанном ключом.
А здесь - он другой. Немой. Перевёрнутый.
Пустой, как бутылка лимонада на обочине трассы.
Он не знает, что его ждёт. Не хочет знать.
Но знает одно:
Это лето будет не таким, как остальные.
Машина остановилась не у самого дома, а чуть дальше, на выгоревшей обочине, где жухлая трава уже успела прилипнуть к колёсам.
Отец потянул ручник, вздохнул - как будто поездка была длиннее жизни, - и щёлкнул замок.
- Дальше пешком. Всё равно через 20 минут уедем, - сказал он и вышел.
Хёнджин остался сидеть, сгорбившись, будто вдавленный в сиденье телом, которого не просили рождаться этим утром.
Он выглянул в окно: калитка, скрипучая, облупленная, как старая кожа. За ней - бабушка. Стоит, щурится от солнца и улыбается так, как будто увидела святого. Или хотя бы любимого певца из девяностых.
- Мой мальчик! Джинни! Джинничка мой родимый!
Её голос - как шорох сушёных трав. Как будто сама природа окликнула его по имени.
Мама уже что-то напевает, вытаскивая сумку. Отец ругается с багажником. А Хёнджин... просто остаётся внутри машины.
- Ты выходить собираешься? - спрашивает мама, просовывая голову в салон.
- Можно я останусь тут до осени?
- Нет. Пошли. Это всего на пару недель.
- Лето - это три месяца, - бормочет он, но хватает рюкзак и нехотя вылезает.
Стоит - как чужой. Под ногами: пыль и мята. Над головой: бездонное небо. В ушах - музыка, всё та же.
Но тут ветер сдёргивает с него наушник. Один. Правый. Как будто сам мир хочет с ним поговорить.
- Интернет тут ловит? - спрашивает он, и голос у него такой, будто это единственный вопрос, который имеет смысл в этой жизни.
- Я месяц назад подключил! Но ты бы лучше побродил по округе. Тут красиво. Воздух настоящий.
Хёнджин ничего не отвечает. Только криво моргает и пробует загрузить плейлист.
Бабушка уже мчится к нему, чуть прихрамывая, но всё ещё лёгкая, как дождик в июле.
- Моё солнышко... ах ты только посмотри, какой высокий стал! Красавец, хоть на портрет!
Она обнимает его с силой урагана, целует в минеральные щёки, как будто запечатывает письма.
Он съёживается, бурчит что-то вроде "не надо", но не отталкивает. Бабушка пахнет вареньем, солнцем и прошлым, которого он не помнит, но всё равно скучает.
- Ты хоть ешь там нормально-то? Ох, худющий, как антена! Сейчас я тебе борща, компота, оладий... Господи, у тебя губы совсем белые, ты не болен?!
- Нет. Я просто существую.
Мама усмехается, обнимает сына за плечи.
- Только не спорь с ней. Всё равно проиграешь.
А потом всё случается быстро: вещи заносятся, сумки исчезают за порогом, бабушка с грохотом ставит чайник, мама целует в висок, отец хлопает по спине и говорит:
- Хорошо отдохни. Попробуй. Без гадостей. И воздухом дыши.
- Ага... отдохнёшь тут, - почти не слышно бурчит Джинни и смотрит в землю, как будто там откроется портал обратно в город.
- Мы приедем в конце августа! - уже из окна кричит мама.
И вот. Всё. Тишина.
Родительская машина уезжает с резким поворотом, пыль вьётся в воздухе, будто золотая паутина.
Хёнджин стоит у калитки. За спиной - бабушкина кричащая кухня, запах укропа и попытки начать беседу.
Перед глазами - зелень. Неприлично яркая. Природа, как из старых открыток: с выцветшим небом и деревьями, нарисованными не с натуры, а из памяти.
Он заходит в дом.
Ощущение - будто переступает в другое измерение: тут пахнет не wi-fi, а детством. Кривым. Тёплым. С чуть влажными половиками и пыльными окнами.
Бабушка щебечет:
- Я тебе крошечку пирога отложила, ты поешь хоть кусочек, сынок. Там абрикосы... прямо с дерева.
- Я не голоден.
- Так ты, наверное, устал. Может, приляжешь? Я тебе подушку пуховую...
- Мне просто нужно зарядку найти.
Он находит розетку в углу, подключает телефон. Садится. Музыка снова вливается в уши, как спасение.
А бабушка, немного понаблюдав, сдавшись, говорит:
- Я отойду. В магазин схожу. В дальний, за сгущёнкой. Там скидка.
Он не отвечает. Только кивает, не глядя.
Дверь скрипит. Потом закрывается. Окончательно.
Тишина.
Такая, что слышно, как на чердаке шуршит старый календарь, как муха садится на стекло.
Хёнджин остаётся один.
На диване, с телефоном.
В деревенском доме, где время растянуто, как зефир.
В ухе снова играет что-то медленное, похожее на дождь.
Он не думает.
Не смотрит.
Просто дышит.
Иногда закрывает глаза - и тогда всё это исчезает. Бабушка, деревня, липкая тень за окном. Всё пропадает, и остаётся только музыка.
И внутри него медленно зарождается нечто странное.
Не грусть. Не радость.
Что-то среднее. Как будто на душе - старое радио, на котором никто не может поймать волну.
Окно - большое, с видом на кроны деревьев, чуть поодаль соседний дом - с облезлыми ставнями, но живыми цветами на подоконнике. Он повесил рубашки на вбитые в стену гвозди, рюкзак бросил у кровати. Бабушка на кухне походу перед уходом варила что-то приторное, и весь воздух напоминал липкий мармелад из прошлого.
Он решил пересесть на окно. Впервые за долгое время взял в руки блокнот. Кожаная обложка, чуть потрескавшаяся, страницы желтоватые - как будто дневник существовал в другой жизни. Он открыл первую страницу.
Линии одна за одной выводились в изящную розу.
А потом устал. Всё слишком монотонное, тихое.
- И почему бабушка выбрала жить именно в такой глуши...
Хёнджин почти дремал, растворённый в плейлисте, где звуки гитары накладывались на зной, а голос из трека напоминал забытое имя из детства - то, что держится на краешке языка, но не произносится. Он сидел на подоконнике, облакотившись на стенку окна, один наушник выпал, когда он резко повернул голову на звук. Стук.
Один.
Пауза.
Другой. Уже чуть настойчивее.
Он скинул плед, мимоходом взъерошив волосы, и нехотя встал, как будто каждая кость скрипела, отвыкшая от действий.
- Бабушка, ты что, - буркнул себе под нос, всё ещё сонный. - Ключи забывать - это же моё, вроде.
Он дотянулся до ручки, щёлкнул замок и открыл дверь - и на пороге будто разверзлось июльское небо.
Перед ним стоял мальчик.
И не просто мальчик - а солнечный сгусток в кедах, с замятой футболкой и банкой из-под варенья. У него были волосы, будто сплетённые из пшеничных полей, как будто ветер сам заплёл их в легкие локоны. И веснушки. Веснушки, чёрт возьми, были везде - на щеках, на носу, на висках. Казалось, кто-то прошёлся по его лицу кисточкой, обмакнутой в лето.
- Привет! - выпалил он почти без вдоха. - Извиняюсь, что так вдруг! Я просто увидел, что машина к вам заехала - бабушка сказала отнести банку клубничного варенья соседям, типа, "новеньким добро пожаловать"... Вот. Это, как бы, вы. То есть... вы не совсем новенькие, наверное, но бабушка всё равно настаивала. Я не спорю с бабушкой. Никогда.
Он запнулся, чуть закусил губу и - о, солнце, снова улыбнулся.
- Я, кстати, Феликс. Ну или Ликс. Или Ликси. Как тебе удобно. Но, вообще-то, я привык к Ликси. Только, если тебе не сложно. Хочешь, можешь звать меня просто "эй, веснушки", - рассмеялся, и его глаза щурились, как у кота, лежащего в тени жасмина.
Хёнджин молчал.
Он просто стоял.
И смотрел.
Всё ещё не веря, что кто-то может вот так - ворваться в чужой полусон, не постучав в сердце заранее, и сразу остаться там - липким пятном от варенья.
- Ты... - начал было Феликс, но вдруг замер, как будто его осенило.
Он обхватил рот ладонями.
- Подожди... Ты не говоришь?! О, чёрт. Извини. Я - я не хотел, правда. Это не со зла, честно. Я просто - я думал, ну, ты просто молчал, а теперь понимаю - может, ты не можешь говорить?.. О, боже. Я идиот. Прости.
Он, кажется, краснел - сильно. А потом, опомнившись, резко протянул варенье:
- Вот, держи. Передай миссис Хван, что бабушка Ли ждёт её на чай сегодня в шесть. С лимонным пирогом. Это важно. Она прям настаивала. Я сказал, передам. Вот. Передаю. Всё. Пока!
И он развернулся, так быстро, будто боялся услышать смех или упрёк, и помчался по тропинке обратно, как солнечный зайчик, которого кто-то нечаянно потревожил.
Хёнджин всё ещё стоял с открытой дверью, всё ещё не веря. В руке осталась банка, чуть запотевшая от жара. Варенье внутри - тёмное, густое, с кусочками клубники, которые напоминали маленькие сердца.
И в груди у него - что-то щёлкнуло. Словно внутри запустился старый магнитофон, и плёнка затрещала, и в пространстве между рёбрами заиграла первая кассета - с голосом, с веснушками, с тем самым "эй, веснушки", которое он ещё не сказал, но которое уже звенело у него в голове.
Он отступил назад, аккуратно закрыл дверь и уткнулся лбом в прохладное дерево. Улыбка, сама собой, расплывалась на губах.
- Ликс... - тихо повторил он, впервые за долгое время что-то вслух.
И будто что-то распустилось.
Где-то в грудной клетке.
Что-то важное.
Что-то клубничное.
Но как быстро это чувство появилось, так же быстро и потухло. Хёнджин не хотел ничего чувствовать, поэтому подавлял всевозможные эмоции к этому мальчишке с волосами цвета мёда.