Дурманящие мысли..
Flashback 1987
Этим ненастым, мокрым и противным апрельским утром было тоскливо. Мелкие, проворные капли, словно взявшиеся из вне, поливали усадьбу Гибадуллиных. Этим мерзким утром, пришло безумное послание, с соседней деревни, поместья Перцев-Гаршиных.
Их прислуга писала :
" Ваше сиятельство, Наталья и Роман! Срочное, прискорбное известие. В семье вашей дорогой подруги, случилось страшное горе. Буйные безродные крестьяне, совсем взбесились после отмены крепостного права. Многочисленные бунты были подавлены и пресечены на корню, однако ж, случилось бесчастье! Спустя столько лет, когда казалось все наладилось.. На поместье ваших верных друзей этой ночью напали, огромная толпа. Обокрали до последней нитки, вытянули всё что было можно. Но было им мало! Граф и Графиня.. были зверски убиты. Петрушка, Апроська и Стенька тоже отдали Господу Богу душу. Прости нас грешных... Эдуард Янович, единственный остался. Один одинёшенька, в этом грешном мире отныне.. Как же он базланил, все успокоиться не мог. Да и я в горьких слезах пишу к вам, защиты и помощи умоляю, не нам, мы сами как нибудь.. Заберите же наследника. Единственного выжившего рода Гаршиных. Уповаю на ваше милосердие, раба божия Александра. "
От лица Графа Гибадуллина младшего :
Мама много плакала. Первые два дня, горю ее не было предела. На третий, с тяжёлым сердцем, мы отправились в усадьбу Гаршиных, на похороны.
И тогда-то, впервые за долгое время, я увидел его вновь.
Подле самых красивых двух гробов, стояли ещё три. Слегка невзрачные на вид, но не обделённые. Молодой граф на коленях стоял перед первыми двумя, поникнув головой. Моя мать подлетела к нему, словно подстреленная лань, упала на колени рядом с ним. Он повернулся к ней. Глаза его зияли смертью, забвением и болью. Они были словно стекло, но уста говорили о другом. Словно от боли граф наклонился к моей матери и разрыдался ей в плечо.
Этот крик.. Он вскрыл мою грудь, поселился в моём сердце навсегда. Я и сам упал на колени, чувствуя как в сердце зияет неведомая, невидимая дыра. Служанка подбежала ко мне, с расспросами как я, но я был непоколебим. Лишь слеза успела скатиться по щеке, как я тут же утёр ее, не говоря о своей слабости.
Прощались мы слишком долго. Эдуарда с погоста тащили, словно безвольную куклу. Сломанный механизм.. Он ведь лишился самых родных людей в своей жизни. Тогда я мысленно задал себе вопрос, а смог бы я пережить подобное?
Когда его посадили в мою карету, сначала он сидел напротив. Но после, перебрался ко мне. Я удивленно поднял на него глаза и встретился с его.. Красные от слез, усталые мешки, опухшие, слишком нездоровые.
— Ваше высочество, не давайте мне дремать. Тяжко мне, сомкну десницы, как они в дрёме ко мне являются.. — еле произнес он, с мольбой ко мне.
Немного подумав, я ответил ему.
— Я.. приласкать вас могу, так вам будет проще уснуть и уснете, вовсе не увидя страшные сны.. — с ноткой смущения ответил я.
Граф приподнял правую бровь.
— Приласкать? Как мне это толковать?
Я поспешил оправдаться.
— Господи помилуй.. Ничего дурного, я бы обнял вас, не оставляя на едине с тяжким безвременьем.. — с мукой посмотрел я на графа.
Он лишь вымученно кивнул и махнул рукой.
— Делай, что хочешь.. — повернулся ко мне спиной и улёгся ко мне на грудь.
Что-то начало прорастать. Семя было посеяно еще давно, но не получало воды и не надеялось прорасти, однако это свершилось. Какие-то искры присутствовали теперь между нами..
Зима 1987 года. 15 декабря.
Это утро было добрым. Шло приготовление к рождественским и новогодним праздникам, всё это было очень скоро. Усадебные ели украшались, как и вишневый сад, окутанный снегом.
В тот день, Эдуард Янович был на взводе.
В конце дня, ожидался бал, сегодня поместье Гибадуллиных открывало свои двери для всех желающих посетить гуляние.
Вот наконец, тот вечер наступил. Матушка и Батюшка встречали гостей. Аннушка носилась по улице с подругами. Тогда то, она впервые и встретилась со своим мужем, Александром Певченским.
Мы с Эдуардом вышли на улицу.
Он закурил "Гусарские" папиросы. Нежные белые хлопья, падали на плечи его тёплой шинели. Я, поминутно стряхивал назойливые снежинки с вьющихся кудрей. Он, видя эту картину, рассмеялся выдыхая дым.
— Дай помогу, Нугзар Романович.. — усмехнувшись произнёс он, затоптав окурок и аккуратно запустил пальцы в мои непослушные волосы.
Я наткнулся на его глаза, изучающие меня. Они смотрели мне в душу, нежно, самозабвенно, искали ответа, погибели. О чём же он думал, чего хотел?
— Го-то-во.— отчеканил старший, не выпуская прядь моих волос.
Как-то особенно, правильно, с порывом завёл их за ухо. Не отрывая руки, огладил мою румяную от морозца щёку. И вновь, я оказался в плену ласковых глаз.
Погибели не избежать.
Не скрыться.
Граф вымученно сжал челюсти, с порывом подался вперёд.. и отстранился.
— Проклятый.. Бес попутал. Нугзар, у вас снежинка на устах, убрать хотел, видимо теперь сами уберёте.. — отчужденно протараторил старший, заходя в дом.
Мне ничего не оставалось, кроме того, как стоять словно в землю вкопанным.
Весь следующий вечер, я, заприметив вино на праздничном столе, потягивал его стоя у окна. Кто мне позволил? Вероятно, моя хмельная матушка и батюшка, отправившийся с генералами на зимнюю рыбалку. Графа всё не было видно. Дождавшись нужного эффекта опьянения, я решился отправиться в его покои.
Открыв дверь с левой ноги, я завалился к графу с недопитой бутылью. Он, поникший, сидел за письменным столом, даже не обернувшись на меня..
— Эдуард Я-янович.. Угадайте-ка кто. — пошатываясь и подкравшись к графу, я накрыл ладонями его глаза.
Он прислонился к моим холодным, дрожащим рукам.
— Опять твои дурные шуточки, Нугзар.. — он явно вымученно улыбнулся.
Я убрал руки, захлопав в ладоши.
— Угадали.. Позвольте мне, кое что сделать! — я рассмеялся, плотно закрыв дверь.
Я встал напротив. Граф заинтересованно развернулся, пожирая меня взглядом.
Моя черная шёлковая жилетка полетела к его ногам. Пуговица за пуговицей, расстёгивались на моей льняной белой рубашке, постепенно оголяя мой торс.
— Что ты делаешь? — волнующе спросил старший, нервно ерзая рукой по своей колени.
— А я, хочу быть твоим. Хочу отдаться тебе целиком и полностью, всегда подле тебя быть, целовать твои губы, вечно сжимающие едкую папиросу.. Брать тебя за руку, ласкать неприлично нежно.. — рубашка оголила мои плечи, проделала некий пируэт, соскользнув подобно снежной лавине вниз..
Эдуард приподнялся, нервно подступив ко мне.
Мои бледные худощавые плечи, торчащая ключица, томно вздымающияся грудная клетка, жаждающая огня.
Его руки на моей спине и потрескивающие свечи, освещавшие темную комнату..
Я продолжал сбрасывать эти тряпки, вовсе ненужные теперь.
Тот час, не выдержав, он прижал меня к стене, томно целуя в шею. Зашептал мне на ухо:
— Я знаю, чего ты хочешь. Прекрасно тебя понимаю, но вы.. дитя ещё, да и неправильно это ...
Я хотел было возразить, но что-то промелькнуло.
— И-извините. Так и впрямь нельзя.. Но я не отказываюсь от своих чувств, давайте поговорим завтра? — с детской наивностью пролепетал я.
Он нежно, до боли, заглянул мне в глаза и поцеловал в щёку.
— Конечно, ваше высочество, я буду ждать этого мгновения..
Одевшись, я вышел. Сгорая от стыда и в неподходящий момент отрезвевшего разума.
Завтра не настало. С раннего утра, я слышал сильный грохот дверей, сквозняк, тянущийся по всему особняку, но не в силах я был встать с постели, чтобы понять, а в чем же причина этого сквозняка?
Лишь, когда прислуга принесла обед, я заметил письмо, на своём столике. Свежее, чистое, неотправленное и видимо точно мне. Преодолевая мягкую преграду одеяла, я выпутался из сонного плена, теперь вовсе не желая спать. Схватив письмо, дрожащими руками, прочитал строгую, неброскую надпись.
"Графу Гибадуллину Нугзару Романовичу, с чистым, невинным сердцем."
От кого это, не было понятно, пока я не вскрыл конверт. От благосклонного графа Эдуарда Перца-Гаршина.. Что же его заставило писать? Почему же не объяснился лично, где его совесть, он же обещал! Миллион пожаров разгорались в юном графе вспышками, как в тёмном лесу. Тяжело присев на кровать, он принялся читать.
” Дорогой, милый мой Нугзар. Письмо подобного рода оставить лишь на письменном столе слишком опасно, но что поделаешь, вы очень рассеян, даже если бы я положил вам его под подушку, вы бы смяли его когда дремали и не удосужились б прочесть. Однако, дело не в ценности и сохранности письма, то, о чем я хочу вам сказать, всегда останется нашей тёмной стороной, за пределы которой входить нельзя, а коль не послушаем разум, поддадимся бешеному водовороту чувст, погибнем оба, не иначе.
Начну издалека.. Вам было пять, мне было семь. Совсем детьми ещё мы были, когда все лето проводили, за беззаботным временем. Тогда, привязаны вы были к моей натуре и душе, да и понравились вы мне, как друг, как брат, и все.. никак. Однако ж, вот какой пустяк. Мне суждено было учиться, на десять лет и за границей. Расстроились тогда мы страшно, а вы, серьёзно и отважно монарха вздумали просить, чтоб не везли меня учить. И вот была эта умора, все хохотали, ну, а я.. Если серьёзно.. Был в смятенье.. Ничьей защиты не искал, так, просто молча смерти ждал, однако ж вы помочь хотели и сердце этим мне согрели, тогда я точно знал, как знать вы будете мне доверять, а я, доверю душу вам и хлеба ломтик пополам.
Никогда бы я не предал ваши чувства, целиком и полностью их разделяя, я осознаю, что нахожу эту вашу детскую наивность, предметом очарования для меня, хоть сам я старше не на много. Однако, 15 число для меня, теперь день нашей верной разлуки. Помните об этом, молодой граф. Я буду любить вас, тайком, украдкой, не касаясь вас, не стану портить вашу юность и лирику несносных дней, однако, помните ж вы тоже, вы - боль души моей.
Теперь прощайте, нету сил и мочи, теперь вперед шагаю я, с надёжным трепетом, о том, что не забуду вас потом. "
Письмо окончилось и хуже рваной раны, болит и тяжко, нестерпимо грудь,
дышать уже давно было напрасно, лишь понадейся на "кого-нибудь".
И свет погас, померкли краски.. Нет больше лживой сказки.
1897 год.
И вот теперь, разум нашего графа полнился думами, самыми что ни на есть тяжёлыми.
Однако ж, не долго тишина царила, в его покоях полумрачных.
— Ваше благородство, я к вам с особой просьбой.. — чуть вошла и замялась на месте Настенька, наёмная служанка графа Перца-Гаршина..
Мгновенно он вскочил с постели, ничего не слыша боле. Кивнул ей и обратился сам покорным псом, что ждал ее верного слова.
— Ну не томи же.. — хриплость его голоса, сравнимая с скрипом старой осинки, мгновенно резала слух.
— Эдуард Янович желал бы говорить с вами, на утренней заре, на чистых прудах, на скамье, под ивой.. — робко прошелестела Настенька, словно сознавала, в чём суть.
Веки младшего дрожали страшно, руки мяли ночную пижаму ища свое пристанище, спокойствие, но не находили. Внутри щемило чувство горечи, очи щипали.
— Передайте несравненному графу, без сомнений, обмана, я являюсь, обязательно, конечно, точно.. — Нугзар Романович начал заговариваться, нести бред, однако ж, не мог перебороть себя.
Кивнув, желая ярких сновидений, по правилам этикета Настенька чуть поклонилась, а затем ушла, закрывая двери.
Никаких ярких сновидений граф естественно не увидел, кроме бледно - белого потолка и звука сверчков и пенья птиц из открытого окна. Казалось, время пролетело незаметно. Переведя взгляд на окно, он тяжело сглотнул, из-за бугра поднималось словно огненный диск, яркое солнце.
Принялся собираться, ибо заставлять старшего ждать, было грубым нарушением этикета.
Позаботившись об одежде, Гибадуллин приоткрыл двери, в ответ на что, те чуть скрипнули. Стараясь быть тише мыши, граф прошмыгнул на первый этаж и так же быстро отворил щеколду двери на первом этаже.