Противоестественно

Жизнь с братом оказалась не просто поддержкой. Это было возвращением части самого себя. Хёнджин и Хёну жили в своём ритме. Готовили вместе на крохотной кухне, причём Хёну оказался мастером по острой уличной еде, от которой слезились глаза, но невозможно было остановиться. Они по ночам разговаривали о матери, сначала со слезами, потом — с горькой улыбкой, вспоминая смешные случаи. Хёнджин рисовал, а Хёну сидел рядом и слушал музыку, и в этой тихой компании не было места прежней пустоте.

Школа постепенно привыкла к близнецам. Теперь, когда учитель вызывал «Пак Хёнджина», на него смотрели две пары одинаковых глаз, и класс заходился в сдержанном смешке. Феликс обожал их двоих, постоянно путался в именах и в итоге просто звал их «Пак-Пак». Джисон нашёл новую почву для шуток. —Теперь у нашего ангста появился режим «дубль два», — острил он. — Если один расплачется, второй будет на подхвате.

Именно в этой новой, более устойчивой реальности Хёнджин нашел в себе силы подойти к Минхо. Он сделал это после уроков, пока Хёну отвлекся на разговор с Чанбином, который смотрел на него с не утихающим любопытством.

— Минхо, — позвал Хёнджин. — Надо поговорить.

Минхо, который в последние дни держался от него на почтительном расстоянии, насторожился. Он кивнул и отошёл с ним в сторону, под лестницу.

— Ну? — спросил он, скрестив руки на груди. Защитная поза.

— Я не знаю, что из этого выйдет, — начал Хёнджин, глядя ему прямо в глаза. В его голосе не было прежней дрожи. — Ты — гребаный сумасшедший, и с тобой наверняка будет очень больно.

Минхо хмыкнул, но в его глазах мелькнула надежда.

— Но, — Хёнджин сделал паузу, — когда я стоял на том мосту, именно твой голос вытащил меня. Не чей-то другой. Твой. И эта… сумасшедшая энергия… она заставляет меня чувствовать, что я живой. Так что… давай попробуем. Встречаться. И посмотрим, кто кого раньше доведёт до белого каления.

Минхо замер. Потом его лицо озарила медленная, настоящая улыбка. Не насмешливая, не злая, а просто счастливая. —Блядь, наконец-то, — выдохнул он и, оглянувшись, быстро, почти по-воровски, поцеловал его в губы. Это был уже не поцелуй отчаяния, а поцелуй договорённости. — Я тебя не подведу. Ну, постараюсь.

Банчан, который как раз выходил из класса, увидел эту сцену. Он остановился как вкопанный. Его лицо не исказилось от злости, оно просто… потухло. Он молча развернулся и ушёл в противоположенную сторону. Его тихая, терпеливая осада закончилась безоговорочным поражением.

Джисон, вездесущий как демон, тут же пересказал всё Хёну, добавив красок. —Ну всё, твоего брата этот псих прибрал к рукам. А наш бедный капитан Банчан сломлен в пух и прах. Сердечко разбито.

Хёну выслушал, хмурясь. Он видел, как Банчан уходил по коридору с опущенными плечами. И несмотря на то, что он был на стороне брата, что-то в этом проигравшем парне вызвало у него странную симпатию. Может, потому что Банчан не орал и не дрался, а просто тихо принял удар.

На следующий день Хёну подошёл к Банчану у шкафчика. Тот мрачно запихивал учебники. —Эй, капитан, — бросил Хёну.

Банчан поднял на него усталые глаза. —Что?

— Слышал, ты фанат искусства, — солгал Хёну, плеснув немного дезинформации, почерпнутой у Джисона. — В музее открылась выставка картин девятнадцатого века. Не хочешь сходить? Мне как новенькому, одного скучно.

Банчан удивлённо уставился на него. Это было настолько неожиданно и нелепо, что он даже растерялся. —Ты… приглашаешь меня в музей? — переспросил он, не веря своим ушам.

— Ну да, — Хёну пожал плечами. — Или ты только футбольные мячи в голевые сетки забивать можешь?

Банчан смотрел на него, на это лицо, точь-в-точь как у того, кто только что разбил ему сердце. И в этом взгляде не было ни насмешки, ни жалости. Был просто вызов. —Ладно, — неожиданно для себя согласился Банчан. — Почему бы и нет.

---

За этим наблюдали Сынмин и Чонин из-за угла. —О, боги, — прошептал Сынмин, делая новую запись в блокноте. — Брат-близнец приглашает отвергнутого воздыхателя на свидание в музей. Уровень драмы зашкаливает. Это гениально и безумно.

Чонин снимал на камеру, как Хёну и Банчан договариваются о времени. —Чёрный юмор жизни, — философски заметил он. — Один близнец разбивает сердце, а второй ведёт осколки смотреть на старые картины. Цитата прямо напрашивается: «Искусство вечно, а любовь — нет. Но иногда искусство становится поводом для новой любви. Или для хоррора. Пока не ясно».

Сынмин хихикнул. —Шиперим? — спросил он, подмигивая.

— Шиперим, — с невозмутимым видом подтвердил Чонин, делая ещё один кадр. — Шиперим отчаянно.