Глава 8
Неделя прошла в тумане. Дни сливались в один долгий, серый кошмар. Похороны были тихими и страшно правильными. Церемонию оплатили коллеги матери, собрав деньги в складчину. Хёнджин стоял у свежей могилы в чёрном костюме, который висел на нём мешком. Он не плакал. Слёзы просто не шли. Внутри была выжженная пустыня, где не росло ничего, даже горя. Он слышал приглушённые слова соболезнования, чувствовал прикосновения рук — тёплые ладони Феликса, крепкую руку Банчана на плече. Но всё это доходило до него как сквозь толстое стекло. Он механически кланялся, благодарил, но сам себя не слышал.
Ему казалось, что он вот-вот исчезнет. Растворится в этом леденящем безразличии. Иногда он ловил себя на мысли, что часами просто лежит на кровати, уставившись в потолок, не в силах пошевелиться. Желание перестать существовать было не криком отчаяния, а тихим, навязчивым шёпотом, который звучал фоном к каждому его шагу. Проснуться и не проснуться. Сделать вдох и не выдохнуть.
---
Минхо узнал о случившемся через Банчана. Тот подошёл к нему на тренировке, его лицо было мрачным. —Хёнджин. У него мать погибла. Минхо замер с мячом в ногах.Сначала по инерции попытался съязвить: «Что, и у пидоров есть мамы?» — но слова застряли в горле. Он увидел выражение лица Банчана — не скорбь, а яростную, бессильную злость. И в памяти всплыло бледное, потерянное лицо Хёнджина в туалете. Но на этот раз потеря была настоящей, окончательной. Что-то ёкнуло в груди Минхо— острое и неприятное. Не жалость. Нечто более сложное. Чувство вины? Причастности? Он сам желал Хёнджину исчезновения. И вот оно случилось. Только не так, как он хотел.
Он попытался подойти на следующий день после похорон. Увидел Хёнджина у шкафчика — он был похож на призрака, прозрачного и безжизненного. —Эй, — неуверенно начал Минхо. — Слушай… я слышал. Держись. Хёнджин даже не взглянул на него.Он просто закрыл шкафчик и пошёл прочь, словно Минхо был пустым местом. Это игнорирование, эта полная отстранённость ранили больнее, чем любое ругательство. Минхо остался стоять с протянутой рукой и комом непонятной обиды в горле. Он снова попытался заговорить после уроков, но Хёнджин просто ускорил шаг и свернул за угол. Он стал мастером избегания. Его мир сузился до точки, в которой не было места Минхо с его запутанными чувствами и ложной заботой.
---
Феликс, Джисон, Банчан — они не отходили от него. Они были его щитом. Феликс каждый день приносил еду— домашние кимбап, пирожки, сладости. Он оставлял их на парте молча. Иногда садился рядом и просто говорил о чём-то постороннем — о новой песне, о смешном видео. Он не ждал ответа. Он просто был рядом, как тёплое солнце, которое бессильно против полярной ночи, но всё равно светит. Джисон вёл себя иначе.Его чёрный юмор приобрёл новое, защитное звучание. —Слушай, знаешь, что сказал гробовщик на твоих похоронах? «Работа есть работа». Плохо? Да, хуёво. Но это жизнь, братан. Она — сука. А мы должны быть крепче, чем эта сука. Он не утешал.Он как будто встряхивал Хёнджина, пытаясь вернуть его к реальности, даже самой жестокой. Банчан был самым настойчивым.Он провожал его до дома, нёс его рюкзак, покупал ему ту самую связку бананов и молоко. —Тебе нужно есть, — говорил он мягко, но настойчиво. — Хотя бы понемногу. Ты не один. Запомни это. Ты не один. Он смотрел на Хёнджина с такой открытой,беззащитной нежностью, что со стороны это было очевидно всем. Банчан влюбился. И его любовь проявлялась в этих простых, бытовых жестах заботы.
Но апатия Хёнджина была крепостью с ледяными стенами. Он принимал еду, кивал в ответ на слова, позволял себя провожать. Но внутри оставался пустым. Их забота тонула в этой пустоте, не достигая дна. Он видел их старания, чувствовал благодарность где-то на окраине сознания, но не мог пробиться сквозь собственную онемелость. Желание исчезнуть было сильнее. Оно было единственным, что ещё что-то значило.