Противоестественно

Губы всё ещё горели. Хёнджин провёл по ним пальцами, будто пытаясь стереть невидимый отпечаток. Он стоял перед зеркалом в школьном туалете, но видел не своё отражение, а глаза Минхо — дикие, испуганные, сметённые собственной дерзостью. Это был не поцелуй. Это было… что? Пытка? Унижение? Но он не чувствовал унижения. Чувствовал только огонь на коже и полный хаос в голове.

Он что, с ума сошёл? — эта мысль билась в висках, как пойманная птица. Минхо, который его ненавидел, который травил, который поставил ему подножку… поцеловал. Нежно. Как будто боялся разбить. От этого противоречия мозг отказывался работать. Хёнджин плеснул в лицо ледяной воды, но она не смыла ни странного ощущения, ни смятения.

---

Минхо не пошёл на урок. Он рванул в подсобку физкультурного зала, где пахло резиной и потом, и с размаху ударил кулаком по кирпичной стене. Боль, острая и ясная, пронзила костяшки, заставив его взвыть от ярости и облегчения. Физическая боль была проще. Её можно было понять.

— Блядь! Блядь! Блядь! — он бил по стене снова и снова, пока кожа не содралась, и на кирпиче не остались алые разводы. Что он натворил? Что за дьявол его попутал? Он хотел унизить, дожать, а вместо этого прикоснулся к нему так, как не прикасался ни к одной девчонке. И этот миг мягкости, эта хрупкость под его пальцами сводили его с ума сильнее любой драки.

Дверь скрипнула.

— Минхо? Ты тут? Мы на… Блядь!

Это был Чанбин. Он застыл на пороге, уставившись на окровавленные руки Минхо и на следы на стене.

— Ты чего, об стенку бьёшься? С кем подрался?

— Пошёл нахуй, Чанбин! — проревел Минхо, прижимая окровавленный кулак к груди. — Просто оставь меня!

Чанбин отступил с редким для него недоумением на лице. Он видел Минхо злым, жестоким, но никогда — до такой степени потерянным.

---

На следующий день атмосфера была наэлектризованной. Хёнджин старался не смотреть в сторону Минхо, а Минхо, с перемотанной тряпкой рукой, бушевал на тренировке, вымещая злость на мяче. А потом произошло нечто новое.

Перед уроком литературы Банчан подошёл к парте Хёнджина. Он выглядел неловко, но решительно.

— Держи, — он положил на парту аккуратный пакетик. Внутри лежало красивое красное яблоко, маленькая упаковка молока и банан. — Для сил. После… ну, всего.

Хёнджин удивлённо посмотрел на него. Банчан избегал его взгляда, но в его глазах светилось что-то тёплое, почти нежное.

— Спасибо, — пробормотал Хёнджин, чувствуя, как краснеет.

— Не за что, — Банчан улыбнулся, и это была совсем не та улыбка, что у Минхо. Она была искренней. — Если что, я рядом.

Джисон и Феликс, наблюдавшие за сценой, переглянулись. У Джисона бровь поползла вверх, а Феликс смотрел с недоумением, но без осуждения.

— Капитан наш внезапно сдурел, — прошептал Джисон Хёнджину, когда Банчан отошёл. — Осторожнее, а то из огня да в полымя.

Хёнджин не знал, что и думать. Его мир, который только начал обретать хоть какие-то очертания, снова закружился в водовороте. Ненависть Минхо, которая обернулась странным поцелуем. И внезапная забота Банчана, который, казалось, был сделан из другого теста. Он чувствовал себя кораблём в шторме, без компаса и карты.

---

После уроков он медленно шёл к выходу, переваривая события дня. В кармане зазвол телефон. Незнакомый номер. Сердце ёкнуло — мама должна была выйти с ночной смены. Может, с чужого телефона?

Он поднёс трубку к уху.

— Алло?

Голос на другом конце был чужим, официальным и до жути спокойным.

— Это больница Сеульского университета. Говорит врач Ким. С со мной говорит родственник Пак Миён?

— Я… я её сын. Что случилось?

Хёнджин остановился, мир вокруг замедлился. Звуки школы — смех, шаги, скрип дверей — отдалились, стали ненастоящими.

— Мне очень жаль, молодой человек. Ваша мать, Пак Миён, попала под колёса грузовика. Водитель скрылся. Она скончалась по пути в больницу. Вам нужно срочно приехать для оформления документов.

Трубка выскользнула из его пальцев и упала на кафельный пол с глухим стуком. Звук был до смешного громким в наступившей вдруг тишине. Он не плакал. Он не кричал. Он просто стоял, глядя в пустоту. Слова «скончалась» и «мать» не складывались в одно предложение. Это была ошибка. Чудовищная, нелепая ошибка.

Первым подбежал Феликс, он поднял телефон и что-то говорил, но Хёнджин не слышл. Потом подошли Джисон, Сынмин, Чонин. Их лица были искажены ужасом. Они что-то кричали в его немое лицо, трясли за плечи.

Банчан, выходивший из спортзала, увидел эту сцену и бросился к ним.

— Что случилось? Хёнджин!

— Мама… — единственное слово, которое смог выдавить Хёнджин. Оно прозвучало хрипло и безнадёжно. — Маму сбила машина. Она умерла.

Вокруг него сформился живой круг. Феликс обнял его за плечи, и его тело тряслось от слёз. Джисон стоял бледный, сжав кулаки. Сынмин плакал тихо, по-детски. Чонин молча снимал всё на камеру, будто пытаясь запечатлеть несправедливость мира. Банчан положил руку ему на голову, тяжело дыша.

Но Хёнджин не чувствовал их прикосновений. Внутри него была только ледяная, абсолютная пустота. Мамы не было. И мира больше не было. Была только чёрная дыра, затягивающая всё, что осталось. И нежелание верить в то, что это правда.