Противоестественно

Феликс и Джисон довели Хёнджина до туалета, оттерев его влажными бумажными полотенцами. Красные разводы от соуса на футболке превратились в бурые пятна, которые уже не отмывались. От него пахло острым перцем и сладким томатом — унизительный аромат провала.

— Ты в порядке? — спросил Феликс, его глаза выражали искреннее беспокойство.

— Нет, блять, не в порядке! — выдохнул Хёнджин, с силой швыряя комок испачканных полотенец в урну. — Он меня унизил перед всей школой. Опять.

— Минхо просто конченый, — констатировал Джисон, прислонившись к косяку. — Но Банчан его прикрыл. Видел? Он на него чуть ли не с кулаками кинулся.

Это была правда. Банчан, хоть и был частью их стаи, явно не одобрял методов Минхо. Эта мысль вызывала странное чувство — не надежду, а скорее недоумение.

Разборка в кабинете у физрука была короткой и бесполезной. Учитель, красный от крика, проорал стандартные фразы про «дисциплину» и «товарищество», никого не выслушав по-настоящему. Минхо стоял с каменным лицом, Банчан — с мрачным, Чанбин — с глупой ухмылкой. В итоге всех просто отпустили с предупреждением. Система в очередной раз показала, что защищает сильных и популярных.

Банчан вышел первым, даже не взглянув на Минхо. Тот что-то крикнул ему вдогонку, но капитан лишь отмахнулся и ушёл. Минхо остался в коридоре, его злость искала новый выход.

---

Последний звонок прозвенел, как освобождение. Хёнджин быстрее всех собрал вещи и рванул к выходу, надеясь раствориться в толпе. Он не хотел никого видеть. Ему нужно было добраться до дома, забиться в свою комнату и вычеркнуть этот день из памяти.

Но едва он свернул в пустой коридор, ведущий к запасному выходу, как чья-то железная рука схватила его за локоть и с силой прижала к стене. Рюкзак с грохотом упал на пол.

— Куда так быстро, красавчик?

Перед ним был Минхо. Его глаза горели холодным, нехорошим огнём. От него пахло потом и злостью.

— Отстань, Минхо, — попытался вырваться Хёнджин, но хватка была мёртвой.

— А я не хочу отставать. Нам нужно поговорить. По-нормальному. Без твоих защитников.

Он почти потащил Хёнджина за собой, вглубь школы, к старому крылу, где после уроков было безлюдно. Дверь в библиотеку скрипнула. Внутри пахло пылью и старой бумагой. Солнечный свет пыльными столбами падал из высоких окон. Было тихо и пусто.

Минхо зашёл с ним в самый дальний угол, между стеллажами с древними справочниками, и отпустил его руку. Хёнджин потер заломившийся локоть.

— Чего тебе, ублюдок? — прошипел он, впервые за день позволив себе злость. — Мало было утреннего шоу?

Минхо усмехнулся. Он отошёл на шаг, облокотившись о стеллаж, и принялся рассматривать Хёнджина с преувеличенным интересом, будто тот был экспонатом в музее.

— Мне стало интересно, — начал он, играя голосом, делая его нарочито томным, почти флиртующим. — Такой нежный. Рисует цветочки. Падает в обморок от ласкового слова. И при этом… гей.

Он произнёс это слово с придыханием, с вызовом, шагнув ближе. Хёнджин почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Это была опасная, непредсказуемая игра.

— И что? — Хёнджин сжал кулаки, стараясь не отводить взгляд.

— И ничего. Хочу понять. Ну вот смотри, — Минхо подошёл вплотную, так близко, что Хёнджин почувствовал тепло его тела. — Ты на кого-то из наших засматриваешь? На Банчана? Он тебя сегодня защитил, герой. Или на Феликса? Он милый, как девочка. Или… — он наклонился так, что его губы почти касались уха Хёнджина, и понизил голос до шёпота, — на меня?

Хёнджин отпрянул, как от удара током. Его лицо залилось краской. От стыда, от злости, от чего-то ещё, чего он не понимал.

— Ты больной, блять?

— А что? Я вроде ничего, — Минхо развёл руками, делая вид, что обиделся. Его глаза смеялись. — Многие девочки считают. А ты, получается, как девочка. Так что, я тебе нравлюсь?

— Ты мне омерзителен, — выпалил Хёнджин, и это была чистая правда. В этот момент он ненавидел Минхо больше всего на свете.

— Ой, как больно, — Минхо приложил руку к сердцу. Потом его выражение лица сменилось на серьёзное, почти деловое. — Ладно, шутки в сторону. Объясни мне тогда. Вот это вот всё. Как это? Ну, ты понимаешь. Тебе парни нравятся. И что ты с ними делаешь?

Вопрос был задан с таким искренним, животным любопытством, что Хёнджин опешил. Это был не просто троллинг. Минхо действительно пытался что-то понять. И этот интерес был унизительнее любой насмешки.

— Это не твоё дело, — сквозь зубы проговорил Хёнджин.

— А я хочу сделать своим делом, — Минхо снова приблизился. Он был выше, сильнее. Он пользовался этим преимуществом, загоняя Хёнджина в угол между стеллажами. — Расскажи. Я никому не скажу. Честное слово футболиста.

— Пошёл ты, — Хёнджин попытался оттолкнуть его, но Минхо легко поймал его запястье. Его пальцы были твёрдыми и горячими.

— Силёнок маловато, — усмехнулся Минхо. Он смотрел на него сверху вниз, и в его глазах плескалась странная смесь — отвращение, любопытство и какое-то непонятное возбуждение от собственной власти. — Ладно. Сегодня я добрый. Отпускаю. Но разговор не окончен, красавчик. Я ещё до тебя доберусь.

Он отпустил его руку, похлопал по щеке с унизительной фамильярностью и, насвистывая, пошёл к выходу, оставив Хёнджина одного в пыльной тишине библиотеки.

Хёнджин стоял, дрожа от унижения и ярости. Он сполз по стеллажу на пол, обхватив голову руками. Это было хуже, чем падение с подносом. Это было проникновение внутрь, нарушение всех границ. Минхо не просто издевался над ним физически. Он играл с его самой сутью, с его болью, как кошка с мышкой. И самое ужасное, что Хёнджин чувствовал — это только начало.