Противоестественно

Гнев был густым и тёмным, как отработанное машинное масло. Минхо швырнул спортивную сумку в угол своей комнаты так, что та угодила в книжную полку, с грохотом отправив на пол несколько учебников. Гей. Слово висело в воздухе его сознания, ядовитое и неудобоваримое. Он видел это лицо, бледное, испуганное, в крови. И этот проклятый приступ. И этот взгляд — не просто страх, а что-то глубже, что-то выжженное.

«Жалей его, придурок», — пронеслось в голове обрывком мысли, наверное, из-за того, что сказал Банчан. Но жалость смешивалась с омерзением и злостью. Злостью на себя за то, что эта жалость вообще появилась. На Хёнджина за то, что он этот дисбаланс в его чёрт-знает-каких чувствах вызвал. На весь мир, который вдруг стал сложнее, чем деление на своих и чужих, на сильных и слабаков.

Он включил музыку на полную громкость, пытаясь заглушить внутренний шум, и принялся отжиматься до тех пор, пока мышцы не загорелись огнём, а сознание не очистилось до одного лишь счета. Но даже сквозь бит драм-машины он видел эти глаза.

---

Хёнджин добрался до своей пустой квартиры на ощупь. Мать оставила записку и деньги на еду — она задерживалась на ночной смене. Тишина была оглушительной. Он запер дверь на все замки, прислонился к ней и медленно сполз на пол. Рыдания подступили внезапно и неудержимо, сотрясая его тело сухими, болезненными спазмами. Слёз почти не было — только хрип и ощущение полного опустошения. Он был выставлен на показ. Его боль, его позор — всё это видели. И Минхо. Этот взгляд… в нём было не только презрение. Было что-то ещё, что пугало ещё сильнее.

Он дополз до своей комнаты, не включая света, и упал на кровать, уткнувшись лицом в подушку, которая ещё пахла домом, другим, старым. Он уснул в одежде, с мокрым от слёз лицом, пока за окном гас вечерний Сеул.

---

Утро было серым и безрадостным. Идти в школу было равносильно пытке. Каждый шаг от метро до школьных ворот давался с усилием. Он ждал насмешек, тыканья пальцами, откровенных издевок.

Но у его шкафчика уже дежурили двое.

— Эй, смотри-ка, живой! — крикнул Джисон, с явным облегчением в голосе. Он был снова в своём амплуа — чёрная худи, наушник в одном ухе.

— Мы волновались! — Феликс буквально сиял, протягивая маленькую картонную упаковку. — Держи. Настоящий корейский томатный сок, сладкий. Мама говорит, от крови хорошо помогает. Ты же вчера много потерял.

Хёнджин молча взял упаковку. Тёплая. Видимо, Феликс держал её в руках, пока ждал. Эта мелкая забота вызвала новый ком в горле, но на этот раз не от паники.

— Да я… в порядке, — пробормотал он, открывая шкафчик, чтобы скрыть лицо.

— Конечно в порядке, — Джисон хлопнул его по спине. — Слушай, а почему гомофобы обычно самые озабоченные? Потому что нормальный секс им недоступен — мозгов не хватает!

Хёнджин фыркнул, несмотря на себя. Джисон продолжал сыпать своими чёрными, не всегда уместными, но сейчас очень нужными шутками, пока они шли к классу. Феликс болтал о том, как испёк брауни, и что принесёт завтра. Они создавали вокруг него защитный кокон, и Хёнджин был бесконечно благодарен за эту иллюзию нормальности.

Но он чувствовал на себе взгляд. Тяжёлый, пристальный. Он обернулся. В конце коридора, прислонившись к стене, стоял Минхо. Он не отводил глаз. В них не было утренней злобы, скорее холодное, аналитическое наблюдение. Хёнджин поспешно отвернулся, сердце заколотилось снова.

Так продолжалось весь день. Минхо не подходил, не заговаривал. Но он был где-то рядом. На перемене. В столовой, когда они заходили. Как тень. Он выжидал. И это ожидание было хуже любой открытой агрессии.

---

Обед. Стояла та самая русская рулетка со столовской едой. Сегодня было токпукки. Запах острого соуса и паровых рисовых лепёшек заполнял зал. Хёнджин, Феликс и Джисон нашли свободный стол. Хёнджин нёс поднос, стараясь не смотреть по сторонам. Он видел Минхо, Чанбина и Банчана за столом напротив. Банчан что-то говорил, явно пытаясь утихомирить Минхо.

Хёнджин сделал последний шаг к своему столу. И в этот момент всё произошло.

Минхо, якобы направляясь выбросить свой поднос, прошёл мимо него. Быстро, почти незаметно, он выставил ногу.

Хёнджин не успел среагировать. Носок его кроссовка зацепился за ногу Минхо. Он понесся вперёз, поднос вылетел из рук. Миска с токпукки перевернулась в воздухе, облив его брюки и футболку липким алым соусом. Стакан с томатным соком, тот самый, от Феликса, разбился о пол, брызги ярко-красной жидкости окрасили плитку и его руки.

Грохот, звон, потом наступила секунда оглушительной тишины. А потом — взрыв смеха от стола футболистов. Чанбин хохотал, ухарски стуча по столу.

Хёнджин лежал в луже соуса и сока, весь перепачканный, униженный. Глаза его были полы от ярости и беспомощности.

— Ой, прости, какой же ты неуклюжий, — раздался сверху сладкий, притворно-сочувствующий голос Минхо. Он стоял над ним, глядя вниз с тем же холодным любопытством.

— Ах ты ж мудак! — взревел Джисон, вскакивая.

Феликс бросился к Хёнджину, но его опередил Банчан. Капитан команды резко подошёл, его лицо было искажено гневом.

— Минхо, ты совсем охренел? — он наклонился, чтобы помочь Хёнджину подняться. Его рука была твёрдой. — Идиот!

— Отстань, папочка, — ядовито бросил Минхо, его глаза сверкнули. Он явно получал удовольствие от сцены. — Сам споткнулся.

— Да я видел, как ты подножку поставил! — закричал Феликс, его хриплый голос дрожал от ярости.

— Врёшь, как сивый мерин! — Чанбин встал, набычившись, и подошёл вплотную к Банчану. — Ты что, своего парня защищаешь? Тоже в их компании?

Напряжение нарастало с каждой секундой. Банчан и Чанбин стояли нос к носу, два быка перед схваткой. Джисон орал на Минхо, Феликс пытался оттереть Хёнджина салфетками. Вся столовая замерла, наблюдая за спектаклем.

— ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИСХОИТ?! Голос учителя физкультуры,могучего и седовласого, прорубал гул зала как топор. Он шагнул к ним, отодвигая учеников.

— Ничего, товарищ учитель, — мгновенно перестроился Минхо, приняв образ примерного ученика. — Неловкость вышла. Новенький упал. Мы помогали.

Учитель окинул взглядом сцену: перепачканный Хёнджин, разъярённый Банчан, насупленный Чанбин.

— Всех троих — ко мне в кабинет! Немедленно! — рявкнул он, указывая на Минхо, Банчана и Чанбина. — А ты, — он посмотрел на Хёнджина, — в медпункт. Приведи себя в порядок.

Минхо, проходя мимо Хёнджина, бросил на него короткий взгляд. В нём не было ни злости, ни насмешки. Было что-то другое. Почти… разочарование. Как будто эксперимент не удался.

Хёнджин стоял, дрожа, в луже, чувствуя, как жгучий стыд сменяется ледяной, кристально чистой ненавистью. Война была объявлена открыто. И он больше не собирался отступать.