Глава 34
Чонгук сидел в полумраке своего шатра, в руке — кувшин с длинным изогнутым носиком, из которого удобно было вливать вино прямо в рот, не касаясь губами. Он приказал никого не пускать, и солдаты знали, что ослушаться этого приказа равносильно самоубийству. Благодаря двойной руне тишины, что он наложил, внутри было тихо, шум со стороны лагеря его не беспокоил. Вдобавок, что бы он ни сделал сам — никто не услышит.
Только что по его приказу казнили убогую старуху. Старуху, которую он хотел навсегда вытравить из своей памяти. Вот только ее образ въелся так крепко, что до сих пор стоял перед глазами.
Казнь была медленной, безжалостной, она должна была принести Чонгуку удовлетворение, но теперь, когда кровь остыла, воспоминания нахлынули с новой силой.
Чонгук поднял кувшин, направляя поток вина себе в рот.
«Как такой красивый мальчик мог остаться один? Такие утонченные черты. Если тебя хорошенько отмыть, нарядить, ты будешь точно, как маленький принц», — сквозь года слышал он ее лживый голос.
Сегодня, когда она кричала от боли и ужаса этот голос был совсем иным.
«Ах, Мин, ты привела нового мальчика! Какой красавец!» — чужие слова раз за разом воскресали в памяти.
«Ты будешь развлекать наших гостей. Танцевать, петь, делать все, что они скажут. А вечером останешься с тем, кто больше заплатит.»
Словно он снова стал перепуганным мальчишкой, которого обманом затащили в ужасное место. Сердце неровно билось, спина покрывалась липким потом.
«Не переживай, ты красивый, заплатят много...»
Как же тогда он ненавидел собственную внешность, хотел даже порезать себя, изуродовать лицо шрамами, чтобы только никто больше не смел называть его красивым.
Старая Мин сегодня получила по заслугам. Сегодня он воздал ей сполна за то, что она обманула его.
Чонгук снова потянулся к кувшину. Но густое и темное, как ночное небо, вино не приносило облегчения, только бередило старые раны.
Ничего не изменилось. Его память волшебным образом не очистилась от сотворенной мести. Ведь в тот день он не смог за себя постоять.
«Не переживай, ты красивый, заплатят много...»
После того выброса силы, из-за которого мать выгнала его из дома, Гук так сильно желал избавиться от собственной магии, что в тот миг, когда она ему понадобилась больше всего на свете, она не откликнулась.
А возможно, он просто считал, что то, что с ним происходит — он заслужил? Ничтожество, которое даже родная мать выгнала и предал единственный, как он тогда думал, отнесшийся к нему хорошо человек.
Воспоминания о боли и унижении разъедали душу, как ржавая игла.
Рука дрогнула и вино пролилось на грудь, оставляя багровые пятна на танчжуане — рубахе с высоким воротником и застежками-узелками. Чонгук с раздражением стянул ее через голову и бросил на пол, оставшись сидеть в широких штанах.
Снова поднес кувшин к губам и жадно выпил. Горький вкус мешался с горечью воспоминаний.
«Ты будешь развлекать наших гостей. Танцевать, петь, делать все, что они скажут. А вечером останешься с тем, кто больше заплатит».
Из-за своей слабости, из-за неспособности за себя постоять он застрял в доме удовольствий на какое-то время. Сбежать сумел только через три или четыре недели.
Он сумел добраться до дома матери, сумел отыскать его, но не сумел заставить себя показаться ей на глаза. Чонгук воровал и приносил еду к ее порогу, стучался и убегал, ночуя на улице.
Он чувствовал себя сломленным, сломанным.
А вот дом, где жила Мин, так и не нашел. Хотя позднее порыв найти ее и поквитаться всплывал в его душе не раз. Сегодняшняя встреча — просто подарок небес, знак, что Гук все делает правильно. Вот только почему же он не рад этому подарку? Отчего ему так плохо, словно он снова бесполезный никчемный оборванец, которого приманили горячей едой и теплой постелью, а затем жестоко обманули?
Легкий сквозняк и тихий шорох ворвались в его мысли. Рука инстинктивно потянулась к мечу. Чонгук поднял глаза и увидел силуэт в проеме.
— Кто посмел войти без разрешения? — голос генерала был тихим, но в нем звучала угроза.
Силуэт шагнул вперед, занавеска за ним опустилась, ограждая их двоих от остального лагеря. Чонгук наконец разглядел бледное лицо Дженни, в руках которой был поднос с чаем.
Генерал Чон медленно поставил кувшин на стол, встал и, чуть покачиваясь, подошел к ней.
— Что ты здесь делаешь? — спросил он, голос был хриплым от вина и эмоций.
— Принесла вам чай, генерал Чон, — приличная служанка должна была опустить взгляд и поклониться, но Дженни смотрела прямиком на него, словно видела насквозь.
Она, наверное, пришла высказать ему, какое он ужасное чудовище. Что ж, это было предсказуемо и привычно. И, пожалуй, это было бы весьма кстати. Лучше быть чудовищем, чем испуганным обманутым ребенком, который не может себя защитить.
— Мне не нужен чай. Проваливай! — грубо отшил он. Но не развернулся, продолжал стоять и смотреть на нее, ожидая грубых слов.
Ну же, принцесса! Где твоя хваленая доброта и сострадательность? Что же ты не пришла уговорить его отменить казнь? Это бы ничего не изменило, но Гуку было бы за что зацепиться, чтобы не вспоминать.
Дженни сделала пару шагов и поставила поднос на низкий столик рядом с кувшином вина.
— Я оставлю это здесь на всякий случай, генерал Чон. — произнесла она... и направилась к выходу из шатра.
От такой наглости Чонгук перехватил ее за руку, резко разворачивая к себе, отчего девушка чуть не упала. Пришлось ухватить ее и за талию.
— Кто разрешал тебе уйти? — почему-то теперь, когда она оказалась в его руках, стало немного спокойнее. Он прикрыл глаза, вдыхая запах ее волос.
— Вы сами, — Дженни попыталась отстраниться. — Вы сказали: «проваливай».
— Мало ли что я сказал... — пробормотал он, но девушка все же выскользнула из его объятий.
— Я запомню это на будущее, генерал Чон. — голос принцессы оставался все таким же убийственно спокойным и это бесило. Не меньше, чем ее колкие ответы. — Я пришла, потому что Гоушен переживал за вас, и просил проверить, как вы. — Она презрительно уставилась на кувшин с вином.
— И как я? — Чонгук скрипнул зубами.
Он что — ребенок, чтобы с ним так возиться? С чего они решили, что ему нужно их беспокойство?
Дженни снова подняла на него глаза. Глаза, которые гипнотизировали, не давали оторваться от них.
— Плохо. Вы из-за чего-то очень переживаете, — она закусила нижнюю губу и осторожно шагнула к нему навстречу, коснулась его плеча ладонью. — Может быть, расскажете мне? Кем была эта женщина? Почему вы казнили ее?
Генерал презрительно скривился, хотя внутри все похолодело, а состояние стало близким к паническому. Будто Дженни оказалась в шаге от того, чтобы узнать о нем постыдную мерзкую правду, которая никогда не должна была выйти наружу.
— Она посмела наступить мне на ногу. Разве этого недостаточно? Со мной все в порядке! — грубо ответил он, стряхивая ее ладонь, при этом чувствовал себя, словно актер на театральной площадке. Если он сам себе не верит, как ему могут поверить зрители?
— Мне кажется, вы лжете, — не уступала Дженни.
— Так может, это моя природа? Лгать? — с губ сорвался колючий холодный смех. — Ты ведь знаешь, кто я.
Демоническая часть легко откликнулась на зов, ци вскипела в нем практически моментально. Черная энергия разлилась по пространству шатра.
— Знаю, — кивнула она, казалось, ничуть не впечатленная. — Убийца. Но вместе с тем тот, кто спас меня и Мейлин, помог сбежать из дворца. Вы демон, который скрывает свои силы и пытается быть человеком. Когда-то вы были моим стражем...
— Теперь уже нет, — хохотнул он. — Я хотел стать им, только лишь затем, чтобы получить шанс свернуть тебе шею в подходящий момент, принцесса. — Хохот превратился в звериный рык.
А эта маленькая, безрассудно храбрая девушка вдруг взяла его руку и положила ее себе на шею.
— Ну так вперед.
Ее кожа была теплой и мягкой под пальцами, Чонгук смог ощутить пульс, бьющийся под его ладонью. Он смотрел в ее глаза, полные уверенности и решимости, и внезапно ощутил себя совершенно беспомощным.
— Что ты делаешь? — в голосе слились ярость и замешательство.
— Если вы действительно хотели убить меня, то вот он — ваш шанс, — ответила Дженни спокойно. — Сделайте это. Я не буду сопротивляться.
— Что ты несешь?! Тебе жить надоело?! — он оттолкнул ее, с ужасом посмотрев на собственную руку. Та дрожала.
— Не можете... — кажется, она и сама была удивлена этому.
Что творит эта сумасшедшая? Чонгук отвернулся, пытаясь скрыть свою слабость.
— Ты зря испытываешь судьбу, принцесса. — За такие выходки ее определенно требовалось наказать. Как она смеет просить у него о смерти? Не ей решать, когда и где он убьет ее!
— Генерал Чон, — продолжила Джен. — Если уж вы не можете убить меня, когда у вас на то есть реальная причина, думаете, я поверю, что вы можете убить невиновного человека просто за то, что тот наступил вам на ногу?
Сердце сжалось от ее слов. Он был готов к презрению, к обвинениям, но не к этому непоколебимому спокойствию и пониманию.
— Ты ничего не знаешь обо мне, — почти рычал он, его голос наполняли боль и отчаяние. — Я — демон, я — монстр, чудовище. Тебя я держу рядом, и ты жива, только пока я могу развлекаться с тобой. Надоешь мне — отправишься вслед за старухой. Ты меня поняла?
— Поняла, — кивнула она, при этом смотря на него озадаченным взглядом. — По крайней мере, мне так кажется.
— И что ты поняла?
«Ну же, просто назови меня монстром...» — мысленно взмолился Чонгук. Ведь так... так было бы проще.
— Что вам плохо и больно, генерал Чон. Что я далеко не все о вас знаю.
Он снова встретился с принцессой взглядом. И не увидел на ее лице ни капли страха. В них было... сочувствие? И это сводило с ума.
В глазах предательски защипало, в носу начало свербеть. Нужно было выгнать ее поскорее, заставить уйти, иначе он будет ненавидеть себя еще больше. За то, что полностью утратил самоконтроль перед Дженни. Только не перед ней. Нельзя. Она должна видеть его сильным, решительным, безупречным. Достойным.
А не тем жалким отребьем, которым он на самом деле является. Незаконнорожденным ублюдком, бездомным бродяжкой, ничтожеством, проданным в дом удовольствий ...
— Убирайся... — он был всего в цуне (наименьшая мера длины) от того, чтобы сорваться.
— Чонгук...
— Убирайся! — рявкнул он, на этот раз уже задействуя свою ци.
Энергетическая волна подхватила Дженни, подгоняя, толкая в спину, выставляя за пределы шатра.
Только оставшись один, Чонгук дал волю чувствам, позволяя слезам пролиться. А затем закричал что было силы, вкладывая в этот крик всю свою боль и все, что копилось и сжималось внутри него, распирая, разрывая душу изнутри.