19. Тишина
/Айлин/
Своё состояние сейчас я могу описать так: я бегу в тёмном зеркальном лабиринте от теней прошлого, страхов и от... самой себя. Однако из-за зеркал вижу себя везде, а вот выхода, кажется, вообще не существует. От мыслей взрывается голова, а сказать ничего не могу. Честно, я не хочу никого запутывать и игнорировать, у меня просто не получается озвучить то, о чём думаю. Кучу раз за эти несколько дней хотела поговорить с Эдом, но слова застревают колючим комом в горле и странное чувство затягивает на шее удушающую петлю, заставляющую заткнуться. Я не пойму точно, что это за чувство, скорее всего, стыд. Да, я не говорила о попытке суицида друзьям, но с ними почему-то тоже разговоры не клеятся. Ребята мне звонили, писали, на что я лишь кратко ответила парой слов в сообщении. Я бы уже на их месте обиделась.
Моя жизнь до возвращения в неё Эдварда была ясна: шагну, и всё закончится. Теперь я запуталась, как черепаха в рыболовной сети. Барахтаюсь, а результата нет. Испытываю огромное чувство вины перед ним, наверное, потому и не выгоняю. Хотя реальная причина заключается в другом: я просто боюсь остаться наедине с собой. Если я с крыши ушла, то моя решимость, видимо, спрыгнула и не спаслась, так что мысли о смерти пожирают изнутри, но я ужасно их боюсь. А Эдвард... он, вроде как, помогает держаться на плаву. Пока он рядом, я точно ничего с собой не сделаю как минимум из-за остатков своей совести.
Я не выходила на улицу несколько дней и сидела бы дома дальше, вот только Эд предложил прогулку. Да, конечно, он не настаивал, я сама согласилась, но мне, честно говоря, просто всё равно. Что домашние стены, что уличная свобода кажутся клеткой, накрытой полотенцем, как часто можно увидеть у домашних попугаев.
— Тебе купить чего-нибудь? Мороженое, конфеты... что хочешь? — вопрос заставил меня задуматься. Ничего не хочу. Вообще. Разве что исчезнуть.
Нет, ладно, есть одно желание. Оно дурное, знаю, но правда единственное из того, что можно сейчас исполнить. Надо сказать словами, описать жестами и выражением лица не выйдет.
— Ничего, — я упёрлась ладонями в колени, — дай сигарету.
Лицо Эдварда... оно выражало такое удивление и ступор, которых я никогда не видела. Он приподнял одну бровь и немного открыв рот, будто хотел что-то сказать, но ещё не придумал, что именно.
— Нет. Я тебя травить не буду, — это звучало решительно, — и тем более не буду тем, кто даст тебе закурить в первый раз.
После слов «в первый раз» я, кажется, покраснела и отвела взгляд в сторону. Эдвард считает, что я ни разу не пробовала курить... ошибается. Он слишком многое пропустил, не понимает меня совсем. Я ведь даже про тётю ему ещё не сказала. Как-то случая не было, а лишний раз рот открывать не хочу. Всё равно ни звука не издам в итоге.
— Не первый? — уточнил парень. Внимательный: по моему взгляду заметил, — ясно... Но всё равно не дам. Плохо это. Не надо тебе.
Что ему ясно? Откуда он знает, что мне надо, а что — нет? Но вот, что странно: меня это сейчас даже не раздражает. Я просто ничего не чувствую. Запретил? Ну и ладно. Разрешил бы? Тоже радости бы не испытала. Все слова окружающих как будто находятся за стенками моего аквариума, доносятся до меня не очень чётко и кажутся бессмысленными. А я в этом аквариуме — запутавшаяся в водорослях рыбка, у которой забрали почти всю воду.
— Послушай меня, Айлин, — Эдвард приподнял руку, явно желая взять в неё мою ладонь, но быстро опомнился. Я не запрещала меня касаться, однако и разрешения не давала. Он не спрашивал, просто осторожничал. Это... хорошо, — я через час ненадолго уеду на работу, ты сама посидишь или поедешь со мной?
Я склонила голову и убрала упавшую прядь волос за ухо. На площадке неподалёку играют, смеются дети... Сзади проехала чья-то машина... Возле моих кроссовок ползёт божья коровка... Ой, а сейчас кофе запахло. Наверное, кто-то мимо прошёл со стаканчиком.
Так, стоп. Мне нужно сконцентрироваться на вопросе, а не на посторонних мелочах. Почему это так сложно? Может, потому что надо дать нормальный ответ. А может, я уже даже элементарные вопросы не перевариваю. Не знаю.
— Сама, — отвечаю тихо, продолжая пялиться в трещину на асфальте. Она интересная. В ней, наверное, много тайн...
Господи, какие тайны? Что я опять придумала?
— Мгм, — раздалось сбоку, — тогда пообещай мне никаких глупостей не делать, поужинать и себе не вредить. Договорились? — я кивнула, — нет, не так. Посмотри на меня. Договорились? Ты можешь не говорить, но на меня посмотри.
Я задумчиво посидела ещё несколько секунд, после чего всё-таки встретилась взглядом с Эдом и кивнула снова. Мне показалось, что он переживает. Возможно, так и есть, но я ещё не до конца поняла, действительно ли я так важна ему или он просто не хочет чувствовать себя виноватым, если со мной что-то случится, и правда ли он меня любит до сих пор. Ведь когда любят, не лгут...
— Хорошо. Я буду тебе писать. Очень прошу, отвечать в течение пяти минут, — парень смотрел на меня, немного сведя брови, — я беспокоюсь за тебя, Айлин. Честно. Поэтому... прошу. И так сложно тебя оставлять.
Я не захотела ехать с ним по трём причинам. Первая — слишком много знакомых лиц в кофейне и, следовательно, вопросов тоже много. Я ведь знаю, что не отвечу, только почувствую дискомфорт и усталость. Вторая — очередное напоминание о том, что мы с Эдвардом создали вместе и как он меня оттуда выгнал. Третья — я просто не хочу далеко уходить от дома. Хочется от всего максимально закрыться, даже от бездушных городских улиц. Оставаться одной тоже не желаю, но между двух зол выбираю меньшее.
Ночь — самое ужасное время. Ворочаешься в постели часами, размышляешь о всяком, вспоминаешь, а ответов на свои же вопросы так и не находишь. Я с ума схожу.
Вроде всё должно было наладиться: Эдвард вернулся, не предавал меня, спас меня, так почему же мне по-прежнему плохо и даже хуже? Почему я разучилась даже говорить?
Глупо отрицать, что я на Эда обижена, хоть теперь и по другой причине: он мне соврал и соврал крупно. Всё решил за нас обоих, затянул с признанием, тем самым заставил меня три месяца мучиться, места себе не находить, а в конце концов отчаяться и принять решение о суициде. Ладно, не спорю, здесь виновата и моя не слишком крепкая психика, однако всего этого можно было избежать, если бы Эдвард ничего не утаивал.
Мы проводили в молчании целые дни, складывающиеся в недели. Время близилось к маю. Эдвард постоянно говорил что-то, спрашивал, будто я отвечу. Хочу ли ответить? Не знаю, наверное... В голове сидят все мои ответы, а при открывании рта лишь выпускаю воздух.
В очередную мрачную ночь я лежала, свернувшись калачиком, в своей кровати и прижимала к себе мягкую игрушку — так спокойнее. У меня снова не получалось провалиться в сон. Как только закрываю глаза, начинаю видеть что-то, похожее на сны, только я не сплю. Мозг как будто бы проигрывает фильм, а я то и дело ставлю его на паузу, открывая глаза. Глубоко за полночь сдалась и поплелась на кухню за водой и снотворным.
Я думала, Эд уже давно спит, однако вместо него увидела на диване только ноутбук, на экране которого был какой-то текст. Взглянула краем глаза, совсем быстро, — там открыта какая-то статья про психологию. Он... правда интересуется? Я, честно говоря, не думала, что Эдвард всерьёз станет изучать мои проблемы.
От меня всегда одни проблемы.
Щелчок замка в ванной заставил меня отойти от экрана и всё-таки набрать этот несчастный стакан воды. Сначала из коридора показался силуэт, потом я услышала, как зашелестела простынь на диване. Чувствую пристальный взгляд на себе, хотя не смотрю в ту сторону. Стараюсь запивать таблетки как можно тише. Зачем? Не знаю. Не хочу лишний раз напоминать о своём присутствии.
— Поговори со мной, — хриплый звук доносится до меня, от чего замираю, — пожалуйста, Айлин, давай поговорим...
Мурашки начинают марафон по моему телу. Они спорят, кто первый добежит от макушки до пяток, кто заставит меня сильнее вздрогнуть и кто доведёт до ручки. Как назло, стакан уже был опустошён, и я не могу проигнорировать просьбу потому, что пью воду.
— Почему ты ничего не говоришь? Хочешь — кричи на меня, бей, что угодно говори, только хватит молчать, Айлин. Я не могу это выносить.
Я никогда не слышала Эдварда настолько отчаявшимся, а самое страшное, что виновата в этом я. Я ведь могла быть сильнее, не идти на ту проклятую крышу, не закрываться в себе, но почему всё сложилось именно так? Слабая. Не могу переступить через чувство вины и обиды. Потому лишь закрываю глаза и качаю головой. Нет, не сейчас.
— Давай хотя бы посидим рядом, — просит парень спустя несколько секунд тягучей, липкой тишины.
Лунный свет проникает через щель между занавесками, тонкой линией проходясь по нашим силуэтам. Видимое расстояние между нашими телами не более десяти сантиметров, однако есть ощущение, что в этих сантиметрах кто-то поставил толстое стекло, сквозь которое ничего не услышать. Так близко, но так далеко — неприятное чувство, застрявшее острым камнем в груди.
— Злишься на меня... понимаю. Я бы, знаешь, хотел даже, чтобы ты не скрывала свою злость, — Эдвард тихо усмехается, смотря в пол, и крепко сжимает руки в замок, — прости меня. Знаю, это ничего уже не изменит и ты можешь не прощать, но не наказывай молчанием. Это... жестоко, — он рукой проводит по лицу и тяжело вздыхает, — хотя, всё правильно. Заслужил. Не понимаю только, почему не выгоняешь меня. Ты ведь даже говорить со мной не хочешь. Хотя я всё равно не уйду, пока тебе не станет получше. Не могу тебя одну оставить.
— М-м, — тихо отзываюсь и перевожу взгляд на парня. В полумраке кухни он выглядит по-особенному завораживающе, — извини.
Такого никто не заслуживает, особенно те, кто пытается исправить свои ошибки изо всех сил. Наверное, просто нужно время. Но сколько? И почему я заставляю страдать близкого мне человека, даже если не хочу этого?
Да, я считаю Эдварда близким человеком. Он сделал мне очень, очень больно, но он же множество раз поднимал меня на седьмое небо, он знает меня лучше, чем я сама. Он оступился, и теперь всё делает, чтобы загладить вину. Это не значит, что моя обида мгновенно растворилась где-то в воздухе, но теперь я точно не отрицаю мысль о том, что люблю его. А вот в любви себя и любви Эда ко мне я не уверенна. В голове варится густая каша и мысли скачут, как дети на батуте. Полный диссонанс: с одной стороны, Эдвард не похож на нелюбящего человека, с другой — а разве любящие люди так поступают? Разве они могут так жестоко обманывать?.. Вдруг он и сейчас лишь прикрывается любовью, а на самом деле просто смеётся надо мной и ломает, как ломают куклы?
— Иди сюда, — и я придвигаюсь ближе. Рядом с ним теплее.
Парень аккуратно кладёт мою голову себе на плечо и начинает водить ладонью по волосам. Заслужила ли я такой нежности? Медленные касания успокаивают, хотя тревожные мысли не уходят полностью — их слишком много.
— Дурочка, — звучит практически шёпотом, — не извиняйся. Тебе не за что, — слова получились мягкими, действительно спокойными, хоть и с нотами тревоги. Я не чувствовала, что Эд полностью отрицает мои извинения, и это важно, — я тогда очень испугался за тебя. Боялся, что позову тебя или подойду ближе, и ты упадёшь, — на несколько секунд он прижал меня к себе сильнее. Я нервно перебирала пальцы рук, — нельзя так, слышишь меня? Я не стою того, никто не стоит твоей жизни. В конце концов, о тёте бы подумала...
— Её нет, — я резко оборвала предложение, не желая обманывать себя иллюзией того, что Маргарет жива, — умерла. Убили.
Я почувствовала, как закаменела ладонь Эдварда на моей голове и как он уткнулся носом в мою макушку. Касания возвращают к реальности, напоминая о том, что жизнь продолжается. Я ни разу ещё не говорила вслух о смерти Марго, и это оказалось тяжелее, чем я думала. В моменте стало жарко, слюна стала вязкой... но слёз не было. Закончились. Когда есть счастье, ты можешь и радоваться, и грустить — все эмоции яркие. А когда грусть становится перманентной, когда она поглощает тебя всецело, ты уже не плачешь, так как привыкаешь к этому чувству.
— Прости, — тихие слова Эдварда растворились в моём внутреннем шторме. Он сказал что-то ещё, я просто не услышала.
Больше в нашей квартире не прозвучало ни слова этой ночью. Я заснула прямо на родном плече и впервые за долгое время не просыпалась среди ночи. Утром обнаружила себя, лежащей на коленях у Эдварда. Он заботливо подложил подушку мне под голову, а сам же проспал сидя.