18
Айлин без слов пустила меня в свою квартиру, которая когда-то была нашей. Я чуть обогнал её и убрал со стола в свой карман оставленную записку, чтобы моя девочка не наткнулась на напоминание о сегодняшней попытке уйти. Я, как дурак, ищу любые синонимы к слову «самоубийство», просто потому что боюсь назвать его своим именем. Будто неминуемое всё же произойдёт, если я буду говорить прямо.
Она больше не ругалась на меня, не била — она не говорила вообще ничего, но в этом молчании было больше слов, чем в самом насыщенном разговоре. Жаль, но у меня не хватает смекалки для определения эмоций Айлин: злость это, грусть или, может, даже скрытая радость. Внешне она никаких чувств не выражает, и это пугает меня. Молча ставит чайник, облокачивается о столешницу и таранит взглядом стену, скрестив руки под грудью. Безмолвное: «Начинай рассказывать свои бредовые оправдания». Ладно, допустим, здесь правда не на моей стороне, я облажался в любом случае.
Я постарался сократить рассказ, чтобы не загружать сейчас нам обоим головы. Важные детали, конечно, не выкинул, но всякие подробности упустил. Айлин всё это время не сводила взгляд со стенки, даже чайник выключила не глядя. Я разлил кипяток по кружкам, пока говорил. О чём она думает? Проклинает меня, осуждает, понимает или вообще прощает? Нет, последнее — глупо, я бы в это даже не поверил. Решил бы, что жалеет, а это стыдно и низко. Если и надумает простить, то нормально обдумав, а не так, сгоряча.
— Интересная сказка, — Айлин говорила твёрдо, как будто бы даже равнодушно. Но я в это равнодушие не верю, хоть убейте. Человек, только что стоявший на крыше, не может так спокойно относиться к новой правде.
— Айлин, я... очень виноват перед тобой, но клянусь, сейчас я не вру, — её уставшие глаза посмотрели на меня, — ну, что ты хочешь? Доказательства, бумаги? Хорошо, я привезу завтра документы. Пока могу лишь фото показать.
Молчит. Уничтожает меня своим пустым взглядом, что-то анализирует, дышит редко, осторожно... А я, кажется, вообще уже не дышу. Настоящий суд происходит сейчас — мой главный судья находится на своём немом совещании, а я сижу на электрическом стуле, ожидая окончательного решения. Адвокат давно сбежал, присяжные тоже. Виновник и потерпевшая остались наедине.
— Уходи, — отрезает Айлин спустя пару минут. Я стою в полном оцепенении, хотя предполагал такой исход. Однако мне любыми способами надо остаться, её просто опасно оставлять одну, — что непонятного я сказала? Уходи.
Значит, такой вердикт... Справедливо. Но придётся мне оспорить решение суда.
— Нет. Я останусь здесь, пока не буду уверен, что ты снова не надумаешь с собой что-то плохое сделать, — перед глазами до сих пор стоит картинка, где Айлин стоит у самого края и готовится... шагнуть.
Она медленно подносит руку ко лбу с тяжёлым вдохом, и я замечаю на ладони шрам, причём не самый маленький. Его точно раньше не было, я бы запомнил. И что это значит? Она вредила себе? Пыталась умереть и раньше, но другим способом? Просто причиняла себе боль? Я тянусь своей рукой к её ладони, на что Айлин лишь дрогнула — своеобразная просьба не трогать. Ладно, понял, хорошо, не буду.
— Что с рукой? — спрашиваю более настойчивым голосом, чем раньше, но не получаю ответа даже через полминуты, — Айлин. Что. С твоей. Рукой?
Тишина. Простояв ещё минуту-две, девушка просто прошла мимо меня в комнату и заперла дверь, оставив меня наедине с кучей вопросов. Нет, справедливо, в целом-то, к ней претензий нет. Хотя ответить могла бы. С другой стороны — не обязана. Мы ведь друг другу теперь... а кто мы? Никто? Бывшие, один из которых теперь до конца жизни готов в ноги падать с извинениями и каяться, а другая даже говорить не хочет? Не так я наше совместное будущее представлял, сам же свои мечты и разрушил, дурак.
Я остался на кухне. Допил уже остывший чай, присел на небольшой диванчик и стал думать, что делать дальше. По-хорошему, Айлин нужно к психологу, но я как ей это скажу? Сейчас это даже более важно, чем наши отношения. Жить-то надо в любом случае: хоть вместе, хоть порознь. А чем она в комнате занимается? Надеюсь, спать ложится. Господи, она такая хрупкая, маленькая, худая, с тёмными кругами под глазами... И всё равно красивая. Я слишком сильно облажался. Как лучше хотел, сделал наоборот.
Я яро осуждал ту девушку, которая мне под колёса бросилась, потому что она близким больно сделала, мне жизнь попортила, а теперь что получается? Айлин отличается от неё только тем, что чужих людей решила не подставлять, но о себе и о близких так же не подумала. Странно: тогда я винил только ту девушку, не обращал внимания на её обстоятельства, а теперь, когда Айлин чуть не покончила с собой, я виню себя, не Айлин. Её нельзя винить, можно лишь не понимать, что я и делаю. Не понимаю, как можно из-за парня-идиота себя жизни лишать.
Диван казался доской с гвоздями, каждый из которых разной длины. Я не нашёл себе места. Физически — да, места достаточно. Морально — я сейчас вообще не там и не то делаю. Поэтому поднял свою пятую точку и перенёс её на пол, под дверь спальни. Так много хочется сказать... Наверное, хватит мне отказываться от этой возможности.
— Девочка моя, ты очень меня сегодня напугала. Я ужасно поступил, прости, если сможешь, но я и подумать не мог, что ты решишься на такое... Думал, буду срок мотать где-нибудь на севере, а ты забудешь меня поскорее, счастье своё встретишь, — я запустил пальцы в волосы, сжал их до боли, — извини. Знаю, об этом глупо просить, я и не настаиваю, но не извиниться будет совсем подло. Прости.
Я не уверен, но, кажется, через дверь слышатся какие-то шорохи. Может, Айлин сменила позу, или просто ходит по комнате, или к двери подошла, или чем-нибудь ещё занимается. Не знаю. Вполне вероятно, что она меня даже не слышит: заснула уже или уши закрыла наушниками. Я говорю в слепой надежде на то, что мои слова всё же дойдут до адресата.
— Ты знаешь, я тебя любить не переставал ни на минуту, говорил уже, — горько усмехаюсь и облокачиваюсь головой о стену, — потому и не оставлю теперь. Боюсь, что в твою голову прекрасную снова придёт мысль о смерти и ты побежишь её реализовывать, — я громко сглатываю подступивший ком, сам чуть не плачу, но стараюсь держать себя в руках, как всегда учил отец, — я успел в этот раз, но в следующий могу опоздать. Что тогда будет? Мне об этом даже думать страшно.
На пару минут я заткнулся, стараясь утихомирить гул в своей голове, параллельно прислушиваясь к звукам из-за двери. Ничего не слышу.
— Дурочка ты. Моя любимая дурочка. Ну, разве можно с собой так поступать? Тебе точно нельзя, не заслужила. Ты же умница, а такой дурной бываешь... Знаю, сам виноват. Но ты не смей больше так делать, слышишь меня?.. — я подождал чего-то. Наверное, ответа, которого не последовало, — себе, главное, не вреди. Остальное — пустяк. И... Айлин, родная моя, ты всегда можешь с друзьями поговорить, с тётей... Со мной, если захочешь. Я ведь и раньше тебе рассказать хотел, но ты трубку не брала и дома не появлялась. Тоже виноват: надо было ещё в январе одуматься, а лучше — изначально не врать. Прости меня. Я не прошу принять обратно, просто прости. Хотя это непросто... Ну, ты поняла. Совсем слова подбирать не умею.
За дверью — тихие всхлипы. Не спит, плачет. Видимо, всё слышала. Я уже сомневаюсь, хорошей ли идеей было устроить сейчас монолог по душам, но, наверное, хорошей. Слёзы — тоже хорошо. Они дают понять, что эмоции и жизнь в Айлин ещё не совсем угасли.
— Ладно, всё, не плачь. Прости. Опять из-за меня плачешь. Извини, — я снова прислушался. Всё так же, — спокойной ночи, Айлин. Не плачь... Не надо.
Мне до безумия хотелось её обнять, но чёртова стена не позволяет. Я не призрак, сквозь дверь не пройду. Плетусь обратно к дивану, представляю, как Айлин сейчас сидит там, в своей спальне, совсем беззащитная, разбитая и плачет... От себя тошно. И ведь сделать-то ничего не могу, только ждать. Самое противное чувство, пожалуй, — ожидание. Оно съедает тебя изнутри, кромсает в клочья, рвёт на части, как самый опасный хищный зверь. А снаружи ты сильный, ты держишься, даже когда по ощущениям прошёл минимум час, но на деле — пять минут.
Прошло полчаса, я так и не заснул. Честно говоря, не особо и пытался. Боялся, что если сейчас отдамся Морфею, то Айлин может отдаться Аиду. Не спать теперь вообще? Тоже глупо. Тогда подведу нас обоих в самый неподходящий момент.
Я смотрел в потолок, когда услышал тихий щелчок замка, за которым последовал звук шагов — осторожных, еле слышных. Айлин. Куда она идёт? Решила сбежать? Я остался на своём месте и тихо наблюдал, слушал, но спящим не притворялся — смысла в этом нет. Наоборот, подумает, что мне на неё всё равно... Просто полежу.
Айлин подошла ко мне, держа в руках что-то большое, я не сразу разглядел в темноте. Прищурился, осмотрел сначала её — вроде цела, невредима, только глаза красные, влажные ещё.
— Что это? — я сел на край дивана и поднял голову.
Диалог не сложился. Моя маленькая девочка просто положила рядом со мной одеяло, простынь и подушку и сразу же медленными короткими шагами пошла обратно. Я правда не понимаю, с чего бы вдруг ей обо мне сейчас заботиться. Говорил уже: точно святая.
— Спасибо тебе, — произнёс я, положив руку на постель.
Спасибо. Да, спасибо хотя бы за то, что дождалась меня. Ангел мой. Но кто тот парень, которого я слышал в трубке, и какого чёрта он сейчас не с ней, не оберегает её?!
Горячее масло шкварчит на сковороде, разлетается во все стороны и обжигает мне руки, если не успеваю их убрать. Жарю яичницу — это одно из немногих блюд, которое я умею готовить, к тому же в холодильнике мышь повесилась. Кроме нескольких яиц, молока, сыра и замороженных сосисок я вообще ничего не нашёл. Чем Айлин вообще питалась? Хотя, она, видимо, особо не питалась.
Ночью мне удалось вырвать четыре-пять часов сна у своей тревожности. Конечно, сны были не самыми приятным, но это лучше, чем вторые сутки держаться на силе кофеина. Айлин, кстати, из комнаты ещё не выходила. Волнуюсь, безусловно, но сейчас только половина девятого утра, она почти всегда ещё спала в это время, я помню. Просто решил заранее приготовить завтрак, чтобы заставить её поесть как только проснётся. Да, именно заставить: это не та ситуация, где можно сюсюкаться и сказать «Иди завтракать» в качестве просьбы, которую можно не выполнять. Айлин слишком похудела, нельзя так. Поэтому как бы мне не хотелось на неё давить, в данном плане придётся. Но без грубостей, естественно. Буду просто настойчиво просить. Важно ведь её не спугнуть, не ранить ещё сильнее...
Я вот думаю: что будет, когда Айлин станет легче? Не буду же я жить с ней до конца жизни против её воли? Нет, не буду. Будет ли она против? Не могу сказать, мы пока толком даже не говорили. Мне всё ещё непонятно, на какой мы стадии отношений, почему и как надолго я здесь ночую. По сути, Айлин имеет полное право выставить меня за дверь в любой момент, но она отчего-то не делает этого. Вчера совсем не сопротивлялась, когда я сказал, что останусь. И что это значит?..
Из коридора послышались тихие шорохи, что означало, Айлин проснулась. Довольно рано, но мне теперь стало спокойнее от того, что вижу её перед собой. Сонная, растрёпанная, но по-прежнему милая и красивая. Как же много я потерял...
— Доброе утро, — я постарался сделать свою интонацию не такой задумчивой, — ты... как ты?
Я давно не волновался перед разговором с любимой девушкой, потому что состоял с ней в отношениях последние шесть лет. Теперь всё гораздо труднее, чем даже на первом свидании, я сквозь землю провалиться готов. Когда я впервые признался в чувствах, Айлин ответила. Сейчас же она молча стоит и ждёт, пока чайник закипит, на вопросы не отвечает, да и в целом ничего не говорит. Так и должно были? Со всеми ли она не будет разговаривать или эти санкции касаются только меня?
— Садись за стол, я сам кофе заварю. Завтрак готов уже, — я качнул головой в сторону плиты, — ты уж прости, я почти ничего готовить не умею, и в холодильнике было пусто, так что... ай, ладно, забей, я лишнее болтаю.
Чайник перестал светиться, кнопка сменила своё положение, значит, можно подать еду. Кстати, за стол Айлин всё-таки села.
— Вот, молодец, сейчас ещё поешь... — она покачала головой в отрицании, я выдохнул, чтобы разложить по полочкам мысли, — нет, милая моя, я не спрашиваю. Ешь, я немного положил. Захочешь — я дам ещё.
Клянусь, я сейчас сижу с вредным, упрямым маленьким ребёнком: Айлин снова мотает головой. Кофе при этом пьёт, получается, она только от еды отказывается. Видимо, помимо головы решила лечить ещё и желудок.
— Немного. Я не отстану, Айлин. Ты хочешь полностью своё здоровье угробить? — она крутит в руках вилку, будто это игрушка, а не столовый прибор, — пожалуйста, поешь. Это не настолько ужасно, я пробовал.
Я надеюсь, что она меня хотя бы слышит и понимает. Потому что реакции я попросту не вижу никакой. Понимаю, она злится, хочет меня проучить, но это наказание жестоко. Лучше бы кричала, чем молчала совсем.
Впервые в жизни на завтрак у нас ушёл целый час, если не больше. Айлин поела в итоге, хотя долго отказывалась, а я старался говорить что-то ободряющее. Самое страшное — усугубить ситуацию своими словами. Я не специалист в этой сфере, могу поступать неправильно. Кто знает, может, её мои слова любви и поддержки бесят больше, чем радуют?.. Надо будет почитать всякой литературы по психологии, чтобы лечить, а не калечить.
Спустя пару дней я понял, что Айлин не игнорирует меня, а просто не разговаривает. То есть она реагирует, когда я её зову, не избегает, принимает помощь, но не издаёт ни звука. Стало ли легче от этого открытия? Нет, я запутался окончательно. Проблема ещё в том, что она не разговаривает вообще ни с кем. Я видел, что ей неоднократно кто-то звонил, но все звонки были пропущены либо сброшены. Слышал, как на её телефон приходит много сообщений, но Айлин лишь в какой-то момент быстро что-то печатала и снова блокировала экран.
Моя любимая девочка редко выходит из комнаты, но, при этом, та самая первая ночь в одной квартире была единственной, когда Айлин закрывала дверь своей спальни на замок. Теперь она всегда оставляет небольшую щель, примерно пять сантиметров. Я никогда не замечал за ней такой привычки, в какой момент и почему она появилась? Хотелось бы знать...
А ещё я понял, что не могу сдаться. Да, я не знаю чувств Айлин ко мне, не знаю, правда ли у неё есть новый «парень», но я должен хотя бы попробовать заново её добиться. Три месяца убеждал себя в том, что переживу, забуду, влюблюсь в другую, а теперь пробыл три дня с Айлин и осознал, что без неё — никак. Существует зависимость сильнее никотиновой или любой другой, и это зависимость от человека. Говорят, что такая зависимость ненормальна, однако я таких ораторов могу лишь назвать идиотами, которые ни разу в жизни не любили.
— Айлин, — я стучу костяшками пальцев по приоткрытой двери, ведь отсутствие замка не означает, что мне всё можно, — я войду?
Она отложила в сторону альбом с карандашами, предварительно перевернув заполненные листы рисунками вниз. Что там такого? Надеюсь, ничего плохого. Айлин кивает, и я прохожу, сажусь на край кровати так, чтобы мы не касались друг друга, хотя сам безумно бы хотел прикоснуться. А лучше — к себе прижать, обнять, поцеловать... мечты.
— Слушай, ты из дома уже несколько дней не выходишь, — рука непроизвольно чешет затылок, словно от этого ума станет больше, — может, погуляем? Просто посидим на площадке полчаса... или ты, возможно, куда-то хочешь? Скажи, пожалуйста... Я понимаю, ты злишься, но и я не телепат. Ты ведь тоже пойми, я боюсь тебе хуже сделать.
Она смотрит на меня с недоверием, словно оценивает и взвешивает некие «за» и «против» в своей голове, хмурится слегка, а потом встаёт с постели и идёт к шкафу.
— Выйди, — неожиданно говорит Айлин слегка хриплым голосом.
Мало сказать, что я удивился. Я обалдел. Это, получается, что она всё же со мной говорит? Ну, я ведь и так понял бы, что надо выйти, а она сказать решила... Я ведь правильно сейчас трактую?
— Ага, — хлопаю ресницами, как дурак, и покидаю спальню.
Подытожим: Айлин идёт гулять, идёт со мной и она сказала мне первое за два дня слово. О... ого? Нет, серьёзно, я никогда не думал, что буду так радоваться словам. Вернее даже, одному слову. Схожу с ума или умнею? А разве это сейчас важно? Конечно, наша совместная борьба только начинается, но каждый, даже маленький шаг, пусть он и некрепкий, дарит надежду.