17
/Эдвард/
Часом ранее.
Я взялся за голову. Понял: я обязан извиниться перед Айлин, даже если она уже живёт свою отдельную, счастливую жизнь. Нельзя оставлять человека, девушку, в таком неведении, к тому же повесив вину на неё. Просить прощения не стану — этого я точно не заслужил. Поэтому именно извинюсь и объясню всё, расскажу правду. Уже, правда, сам запутался и не знаю, ей лучше было бы знать правду или продолжать верить в мою ложь. И то, и то одинаково горько. В обоих случаях я соврал.
И вот, уже две недели я каждый Божий день приезжаю к её дому, который раньше был нашим, и часами караулю Айлин под подъездом. Плевать: дождь, не дождь... Но её нет. Я буквально ни разу не видел, как она заходит в подъезд или выходит из него. Думал, переехала, что вполне себе логично. Опрос соседей показал обратное — никто из дома за последнее время не съезжал, да и Айлин они видели неоднократно в одно и то же время утром и вечером. Правда, бабки-сплетницы говорят, что тоже не видели её несколько дней точно. А они-то точно всё знают.
На всякий случай я пару раз ездил к дому Маргарет, но и эти поездки результата не дали. Судя по пыльной дверной ручке, её давно никто не трогал. И куда тогда делась Айлин?
Я спросил у Вивьен, где её подруга. Объяснил, мол, мне нужно встретиться с Айлин, рассказать ей всё... На что был послан куда подальше в нецензурной форме. Честно говоря, на месте Вивьен я б поступил так же: ну, какой нормальный друг станет докладывать бывшему подруги о её местоположении? Верно, никакой. Но надежды были.
На несколько дней взял перерыв от этих визитов — потратил это время на обдумывание плана по тому, как и где найти Айлин. И да, я помешался, не скрываю. Ещё и этот парень её... из головы не выходит. Ну, то есть она серьёзно вступила с кем-то в отношения спустя месяц-два после расставания, но, при этом, звонила мне пьяная из клуба, чтобы просто сообщить о том, как ненавидит? Что-то неладное здесь. Это либо была ложь, либо отношения не самые лучшие.
А теперь я снова у её дома. Здесь уже распустились первые весенние цветочки: жёлтые, фиолетовые, голубые... в названиях я никогда не разбирался. Всё есть, всё на месте: лавочки, соседи, коты, палисадник... Но Айлин нет, и это уже начинает пугать и раздражать немного, хотя злиться, кажется, права не имею. На себя, разве что. Подумав ещё немного на свежем воздухе, решаюсь зайти в подъезд и попробовать снова постучать в дверь. У меня есть ключи, но было бы максимально отвратительным решением вламываться, когда никто не звал.
Тук-тук.
Тук-тук-тук.
Тук-тук.
Тишина. Ни единого шороха за дверью. Она явно даже к глазку не подошла. Я положил ладонь на дверную ручку и, то ли случайно, то ли всё-таки преднамеренно, опустил её вниз.
Дверь открылась. Открылась. Как и мой рот от удивления. Примерно с полминуты я простоял, глядя в пустой коридор, а затем всё же прошёл.
— Айлин? — мой голос разрезал тишину квартиры, — ты дома?
Ответа нет. И тогда в моей груди что-то опустилось, перевернулось и сжалось одновременно. Айлин молчит или вовсе отсутствует. В голове уже крутится куча мыслей, начиная безобидными, заканчивая самыми ужасными. Она могла уйти и забыть закрыть дверь, может сидеть в комнате, забыв закрыть дверь... А может, кто-то ворвался в квартиру и навредил Айлин? Господи Боже мой, нет, нельзя думать о таком! А вдруг что-то случилось, и она сейчас лежит где-то в квартире без сознания?.. Стоп, всё, хватит!
Страх нарастал по мере того, как я исследовал комнаты. В спальне — пусто, в коридоре — ничего, в ванной, слава Богу, чисто. Я до невозможности боялся увидеть Айлин где-нибудь без сознания или без жизни вовсе. И я правда не знаю, откуда у меня такой страх, будто предчувствие...
Осталась кухня. Айлин не было и там, значит, она не дома. Во всей квартире идеальный порядок, кухня не стала исключением. На первый взгляд — ничего подозрительного, никаких зацепок. Я уже почти поверил в то, что она действительно вышла куда-то и забыла закрыть дверь, но в этот момент мой взгляд упал на стол, а именно на исписанный лист бумаги. Почерк Айлин, я его узнаю из миллионов. Может, это был просто какой-нибудь список, но любопытство взяло надо мной верх. Я аккуратно, словно прикасаюсь к чему-то запрещённому и недоступному, взял его в руки. Тогда земля ушла из-под ног. Тогда страх стал настоящим и обоснованным. Это был не список.
«Я не знаю, кто первым увидит это письмо, но кто-то точно его однажды увидит. Привет.
Думаю, мне стоит сразу же извиниться за разведённую драму и за все нервы, которые
Простите. Если сможете. Прости, Вивьен. Прости, Адриан. Прости, Киара. Эдвард, если ты это когда-нибудь увидишь и тебе будет не совсем на меня плевать, тоже прости меня. Я перед вами виновата. Очень. Но иначе не могу.
Я умерла ещё в декабре. Март просто добил окончательно. Виновата только я — в том, что не научилась справляться с эмоциями. Простите. Мне просто стало слишком сложно, невыносимо, одиноко. И я не знаю, как дальше жить, как утром просыпаться, как засыпать ночью. Всё свалилось одним огромным комом, который придавил меня и несётся со мной вниз на бешеной скорости. Я устала. Каждый день как новая ступень схождения с ума.
Адриан, Вивьен, Киара — вы все мне были дороги и близки. Спасибо вам огромное за то, что пытались меня вытаскивать из болота, но, увы, я из него выйти не в силах. Себя не вините. Живите счастливо. Вы же не можете всю жизнь провозиться со мной. А я... буду за вами наблюдать. Обещаю.
Я понимаю, как это глупо, но я была бы благодарна, если бы эту записку передали Эдварду. Может быть, он её даже прочитает, а не сожжёт к чертям. Мне есть, что ему сказать. В живую не решилась. Побоялась разрыдаться прям на его глазах и, тем самым, опозориться.
Я каждый день сходила с ума от того, что ты не рядом. Прокручивала в голове те слова, которые никак не могла забыть. Это было жестоко. За что ты со мной так? Я же тебя любила... Если бы ты захотел уйти, ты бы мог объяснить нормально, зачем втыкать нож в спину? Я не пойму. Однако мне больно, и, возможно, я чем-то заслужила твою ненависть, так что прости, пожалуйста, за всё. Вот. Я долго думала, как сформулировать свои мысли во что-то адекватное и написала стих. Может, ты его прочитаешь. Не прочитаешь... ну, ладно. Я всё равно их писать нормально не умею.
Я ненавижу тебя так же сильно, как люблю,
И с этим справиться мне не под силу.
Ты был моим лучом в аду,
А стал огнём похуже, чем в камине.
Моя любовь меня и погубила,
А ты живи, ронять не нужно слёз.
Так будет лучше, я давно решила;
Устала жить я на износ.
Хотя ты и не прочитаешь, не увидишь
Ни строчки из моих плохих стихов,
Мне нужно написать, прости же,
Но я не ты. Не ухожу без лишних слов.
Тебе клялась в любви до конца жизни,
Ты тоже клялся, только не сберёг.
Я сберегу, ведь скоро будет быстрый
Любви моей последний вздох.
В последний раз: простите меня, мои дорогие. Прощайте. Я закончу свою историю там, где однажды начала лучший этап своей жизни.
Я вас любила. Ваша Айлин.»
Мурашки. Чёртовы проклятые бесполезные мурашки пробежали по коже, глаза неприятно запекли. Я отложил лист и пару раз звонко хлопнул себе по щекам.
— Соберись! Чёрт! — произношу шипя, как мантру самому себе.
Она умереть решила. Совсем рехнулась что ли? Идиотка! Нет, быть не может! Я точно что-то понял неправильно, как всегда сделал поспешные выводы! Она не может, нет, только не Айлин...Она сильной всегда была, жизнерадостной... Неужели это из-за меня всё? Да плевать сейчас. Действовать надо.
Я вылетел из квартиры пулей, так же быстро завёл машину и выехал со двора. Мне нельзя опоздать — это буквально вопрос жизни и смерти. Любая потерянная минута может стать самой дорогой валютой, которую я когда-либо знал. Меня в пот бросает, руки трясутся неистово. Чувствую себя гораздо хуже, чем в ту декабрьскую ночь, когда сбил девушку. Она мне никем была, а Айлин... да я не смогу без неё! Даже если рядом не буду, мне важно просто знать, что она жива, счастлива, здорова! Глаза слезятся, затуманивая дорогу, поэтому спешно вытираю их одной рукой.
— Ну давай же, быстрее поезжай!
Я кричал на каждого водителя, который ехал, просто соблюдая скоростной режим. Они все раздражали, как и светофоры с пешеходными переходами вместе взятые. Я наплевал на знаки, на разрешённую скорость. Мне важно было успеть. Успеть спасти.
Она должна жить, дышать, улыбаться! Должна, должна, должна! Я вслед за ней уйду, если не успею. Не смогу жить с мыслью, что убил её! Я думал, на моей совести одна смерть. Оказывается, к ней может добавиться вторая, если не добавилась ещё!
Мне душно, жарко, тошно. Ворот майки сдавливает горло, хотя она сидит свободно. Салон автомобиля никогда не был таким тесным и мрачным, а брелок Айлин, который я оставил даже в новой машине, стал дороже, чем когда-либо. Я не могу, чёрт, не могу, думать страшно, а думаю много! А что уж, всё справедливо: она страдала столько времени, теперь моя очередь.
— Господи, родная моя, не делай же ты глупостей! — эту фразу слышал её автоответчик, — прошу, умоляю, ради себя хотя бы!
Есть ещё минимум две детали, от которых меня обдаёт холодным потом. Первая — я не знаю, когда была написана записка. Возможно, я уже давно опоздал. Вторая — я совершенно не уверен, что еду в нужное место. Айлин не указала ничего точного, а формулировка «там, где однажды начала лучший этап своей жизни» слишком поверхностна. Я боюсь ошибиться, потерять время, потерять Айлин. Клянусь, всё отдам за неё. Попросит, чтобы умер я? Пожалуйста. Главное, не она. Я в её руках готов стать марионеткой. Безвольной куклой, которой дети могут спокойно оторвать голову и разукрасить её фломастерами.
Серая многоэтажка впервые показалась мне настолько огромной. Двадцать один этаж — это приговор. Хотя, я ошибся. Приговор — это то, что оба лифта на двадцатом, и мне придётся дождаться одного из них. Я точно не успею добежать на своих ногах, за что их тоже сейчас ненавижу. Судорожно нажимаю кнопку, что загорается только с третьего раза и мечусь из стороны в сторону, ожидая кабину, как спасение.
Подъём стал очередным испытанием: долгим и мучительным. Отражение в зеркале отвратительно, особенно когда знаешь, что за ним стоит. Глубоко вдыхаю спёртый воздух с запахом чужого перегара, вновь вытираю подступившие слёзы и выхожу. Пробегаю один лестничный пролёт — финальная тропа на пути к крыше.
Я вижу её на краю. Такую маленькую, родную, слишком худую... она слишком близко, даже отсюда вижу. Теперь только два исхода: либо я её оттащу, заставлю словами отойти, либо она уйдёт на моих глазах. От второго «либо» желудок желает вывернуться наизнанку. Такого допустить нельзя ни в коем случае. У меня нет ни плана, ни идей. Только дикий ужас, адреналин в крови и слёзы на глазах. Нельзя, не сейчас, не при ней.
———
Обнять Айлин в последние несколько месяцев казалось недосягаемой роскошью. Теперь она стоит здесь, со мной, сжимая в кулаки мою майку. Не обнимает в ответ — её руки лежат на моей груди, я же прижимаю девушку к себе как можно сильнее. Плачет. Она плачет из-за меня. Идиот! Проклятый идиот!
Чувств слишком много. Это и благодарность всему свету за то, что тот не отнял у меня самое дорогое, и оставшийся страх, и любовь, и ненависть к себе, и боль, и грусть, и злость. Я что-то ещё думаю о злости к Айлин за её решение! Окончательно рехнулся.
— Дурочка, — слово вылетает из меня исключительно нежно и беспокойно, с дрожью в голосе. Я не преследовал цели нагрубить и лишь укрепить мысли девушки о суициде, — зачем? Просто объясни, зачем, Айлин?!
Руками глажу её волосы, голову, спину... она жива, стоит здесь, передо мной, мочит мою футболку солёной водой и дрожит. Я довёл её, а теперь пытаюсь спасти. Что, если Айлин решит попробовать снова? Я ведь совершенно не знаю, что в её голове, душе, сердце... Сколько ещё тревог, тоски и отвратительных мыслей там спрятано? Да, я успел в этот раз, но вдруг не успею в следующий? Нельзя же теперь по пятам за ней ходить, но и одну оставлять опасно.
— Никогда так больше не делай, слышишь?! — неосознанно говорю громче, но ответа по-прежнему нет, — ты слышишь меня?!
— Зачем ты приехал? — раздаётся тихий голос сквозь плач, и я чувствую, как Айлин старается оттолкнуться от меня, упираясь ладонями в мою грудь и слабо стуча по ней, — ты ещё давно всё испортил и теперь тоже портишь!
— Айлин, не дури, — я позволяю ей отстраниться на несколько сантиметров, но всё ещё держу её за плечи, — я чуть с ума не сошёл, когда приехал к тебе, а там — записка!
— А я три месяца с ума сходила! — она кричит своим охрипшим голосом, и это одновременно худшее и лучшее, что я когда-либо слышал, — я не могу так жить, ты понимаешь, я одна совсем осталась! Иди к своей новой девушке, давай, уходи, не трать на меня время! А я больше жить... не хочу.
Её слова бьют сильнее, чем разряд тока, и я снова обнимаю Айлин покрепче, проверяя, не сон ли это.
— Не вздумай такое говорить, девочка моя, не надо, — я тяжело выдыхаю и, кажется, сейчас тоже эмоций не сдержу, — я очень виноват перед тобой, прощения просить не смею. Но ты... я объясню всё, а ты обещай выслушать. Может быть, станет легче.
— Оставь меня в покое, ты уже достаточно сказал, — Айлин бормочет тихо-тихо, обиженно, заставляя меня ещё сильнее себя ненавидеть.
— Я солгал.
Слова ударили по вискам колокольным звоном, после которого наступила оглашающая тишина. Я считал секунды до взрыва и досчитал примерно до двадцати — после этого числа Айлин стала вырываться. Я уже не сопротивлялся, но был готов в любой момент её остановить.
— В смысле, ты солгал? Что ты несёшь вообще?!
Крещендо, причём очень быстрое. Шёпот быстро превратился почти что в крик.
— Айлин, я знаю, это глупо, я идиот, но послушай меня, пожалуйста... только об этом прошу. Поехали домой, я тебе всё расскажу, все доказательства покажу, если не поверишь. Я хотел, как лучше...
— Как лучше? — она смеётся, хотя шутки никакой, к сожалению, не было, — да ты издеваешься! Что могло быть хуже, а? Хуже было некуда, Эдвард! Ты бросил меня, даже не решившись посмотреть в глаза, сказал уйти с работы, заблокировал мой номер и даже не приехал за вещами лично! Если я настолько тебе противна, какого чёрта ты здесь забыл?! И какого чёрта приезжал ко мне домой сегодня?!
— Я тебе звонил, пока трубку не взял твой парень. Каждый раз с разных номеров, чтобы просто услышать твой голос, помолчать вместе в трубку... Я себе места не находил, — Айлин буквально застыла, и мне стыдно сейчас вываливать это всё, но я должен. Это будет правильно, — я полмарта приезжал к тебе домой. Тебя не было. Сегодня приехал и... вот.
— Это был ты?.. — я вижу, как она кусает изнутри щёки, как пытается успокоиться, но, Боже мой, пускай плачет, ей сейчас это необходимо.
— Поехали, пожалуйста. Я не прошу простить меня, ты не обязана этого делать. Я прошу тебя только выслушать. Просто надеюсь, что так будет легче нам обоим.
Кровь стучит в ушах метрономом, настроенным на быстрый темп. Пусть её «да» и не обернёт время вспять, оно поможет избежать, возможно, ещё больших проблем.
Айлин выглядит то ли растерянной, то ли испуганной, но кивает и идёт к лестнице. Я следую за ней. О чём она думает? Почему всё-таки согласилась? Это жалость или жажда правды? Вопросов слишком много, а ответов нет вообще.
Машина встретила нас кратким миганием фар и звуковым сигналом. Айлин ничего не спросила, но вопрос я прочитал в её глазах сам: «Это не та машина».
— Да, новая. Так надо было.
Дорога прошла в тишине.