14. Вина
/Эдвард/
Месяц за решёткой вряд ли можно назвать отпуском, хотя да, в это время я не работал. По правде говоря, прошло даже чуть больше месяца. Около полутора. Я каждый день считал, зачёркивал в календаре, который мне передали с вещами. Они всё ещё пахли лавандой, веточки которой Айлин всегда кладёт в шкаф, объясняя, что эти фиолетовые цветочки от моли помогают.
А вчера был суд: затяжная церемония, сопровождающаяся чьими-то слезами, ударами молоточка и монотонным голосом судьи — пожилого мужчины в чёрной мантии. Тогда я думал, что прошла вечность между фразами «Суд удаляется для принятия решения» и «Всем встать: суд идёт». Как же я ошибался. Вечность началась сегодня.
Меня признали невиновным. В ходе следственных мероприятий была найдена предсмертная записка той девушки. Она что-то писала о том, как устала от давления, от жизни и от себя, поэтому считает правильным «прекратить это всё». А потом вскрылось и то, что за пять минут до аварии она написала друзьям: «Я вас люблю. Простите».
Честно? Идиотка. Она получила то, что хотела, осталась безнаказанной, сбежала от своих проблем. Но что она оставила в этом мире после себя? Траур для своих близких, возможность заработать на моём деле для адвокатов и бесконечное чувство вины для меня. Перед ней я не виноват, я теперь виноват перед Айлин. Перед той, которую люблю всем сердцем. Перед своей мелкой.
Говоря о вечности, я имею в виду, что я сам себя обрёк на одиночество до конца жизни. Кретин. Расстался с Айлин, моей дорогой Айлин, ещё и каким образом... я сам себя за это не прощу. И ей себя простить не позволю, она лучшего заслуживает. Порвал — значит, нечего больше лезть в её жизнь. Всё, Эдвард, забудь. Оставь её в покое и дай ей найти своё счастье, которое никто, в том числе и ты, не разрушит.
Когда писал ей всю ту грязь, я думал, что проведу в заключении не менее пяти лет, а потому не хотел её мучить. Я знаю Айлин слишком хорошо: она бы крест на себе поставила и ждала. Всю свою молодость бы потратила на сбор передачек и поездки в места не столь отдалённые. Надеюсь, она заменила свою любовь ко мне на ненависть и вычеркнула из своей жизни, не вспоминает больше. Я даже пойму, что она с другим уже вместе. Ревновать буду, но пойму, приму.
Но как же чертовски сильно я скучаю. Хочу руками прижать её к себе, вдохнуть аромат тёмных волос, в глаза её искренние посмотреть и не отпускать больше никогда, не ранить в сердце. Я, наверное, стал слишком сентиментальным.
Родители передавали мне в камеру деньги, когда навещали. Я спускал их на звонки. Работники давали телефон на пять минут за разноцветные бумажки. Потом я узнал, что у некоторых в камерах есть телефоны. Это, конечно, нелегально и секретно, так что за разглашение грозились убить, но за купюры мне давали позвонить.
Я несколько раз звонил Айлин с разных номеров и молчал в трубку. Так я хотя бы слышал её голос и убеждался, что она жива и здорова. Всё, что я мог — позвонить и помолчать. Если бы хоть слово сказал, она бы меня узнала — не глухая ведь и не глупая. Окружающие считали меня странным и крутили пальцем у виска, но, опять же, за деньги давали телефон. Там система такая: есть средства — нет вопросов.
Меня на части разрывало, когда Айлин плакала в трубку или наоборот отвечала с полным безразличием. Её состояние — полностью моя вина. Как я мог из жизнерадостной девушки, которая и без того многое прошла, сделать человека, неспособного спокойно сказать: «Алло?» Хотел как лучше, а получилось даже хуже, чем всегда.
В последний раз звонил ей неделю назад. Она... смеялась. Господи, она смеялась! Ей... ей лучше стало. Я помню тот диалог или, вернее выразиться, монолог:
— Алло? — произносит весело и ждёт пару секунд.
— Я вас слушаю, говорите.
А потом что-то зашуршало, раздался мужской голос:
— Эй вы, рекламщики, хватит доставать мою девушку. Вечно названиваете. Гудбай!
Три коротких гудка пронзили меня током. «Девушку». Чёрт возьми, девушку! Какой-то посторонний человек назвал её девушкой, а она смеялась где-то рядом с ним. Счастлива, значит. Отпустила. Главное, чтобы себя не обманывала. Я мешать не буду. Даже звонить с того дня перестал.
Сейчас я живу в родительском доме. Перееду, как подберу подходящую квартиру. Мы теперь всё равно не в самых лучших отношениях — все разговоры сводятся к обсуждению моих ошибок. Я и так знаю, что поступил, как идиот. Отец, мне кажется, теперь меня за человека вообще не считает. Впрочем, я с ним согласен.
Вечером мама зашла в мою комнату, постучав в дверь два раза. Приоткрыла дверь, обвела меня взглядом, прошла внутрь и села на кровать. Я в это время сидел перед компьютером в попытках сконцентрироваться на работе — нужно было понять, что вообще происходило в кофейне всё это время, пока меня не было.
— Отвлекись, — голос матери разрезал тишину. Он был каким-то необыкновенно ровным, будто она не просила, а приказывала.
Я сохранил документы, свернул вкладки и откинулся на спинку стула. Он тихо скрипнул: на нём давно никто не сидел, и никто его, соответственно, не смазывал. Очередное напоминание о том, как давно я жил не с родителями, а с Айлин.
— Что-то срочное? — тяжело выдыхаю и смотрю на свою собеседницу.
— Тебе нужно поговорить с Айлин, объясниться. Даже если она не простит, ты не должен оставлять её во лжи, Эд.
— Мам, прекрати. Это глупо будет. Она с другим, счастлива, я не буду напоминать ей о себе лишний раз!
Я сорвался на крик в какой-то момент. Совсем ненадолго, но этого было достаточно, чтобы повесить на себя ещё один ярлык вины. Отец всегда учил никогда не повышать голос на женщин. Я ни разу не слышал, чтобы он кричал на мать. Злился иногда — да, но не кричал.
Дверь моей комнаты снова открылась, на этот раз без стука. Вошёл отец с хмурым видом.
— Пыл свой поубавь, — его голос ледяной, жёсткий, но не громкий, — за мной иди, поговорить надо.
Мой ответ не требовался. Отец просто пошёл в сторону входной двери, я через пару секунд поспешил за ним. Куртки были надеты быстро, как и ботинки. С улицы повеяло февральским холодом: уже теплее, чем в январе, но и ещё не по-весеннему. Мы отошли в палисадник.
Отец достал из кармана пачку «Президента», из которой вытянул две сигареты. Одну протянул мне. Я лишь кивнул в знак благодарности.
— А теперь слушай меня и молчи, пока я сам тебя не попрошу об обратном. Всё равно слова и манеру речи ты подбирать не умеешь, — я и до этого знал, что диалог будет серьёзным, теперь лишь убедился в этом окончательно, — во-первых, не смей голос повышать на мать. Ты кто такой? Кем себя возомнил? Берега не путай.
— Не повт...
— Я просил сейчас, чтобы ты что-то говорил? Нет. Вот и не говори, — перебил меня отец, — теперь о более масштабном. Ты, думаю, понимаешь. Я не стал отчитывать тебя за то сообщение, как только узнал, потому что обстановка было неподходящая. А вот сейчас буду.
Отец потушил сигарету, покрутив её в пепельнице, и выбросил. Я то же самое сделал. Тишина напряжённая.
— Ты вообще головой своей соображаешь?! Ты что за бред сочинил? Себя оклеветал — чёрт с тобой, ты её оклеветал! Ты такую гадость написал, от которой тошно любому будет, даже мне на это смотреть противно! А ей? Ты о ней подумал?! — вот теперь тон мужчины повысился. Он злится. Очень.
— Я не мог по-другому!
— А ты не оправдывайся мне сейчас! — он замолчал на несколько секунд, обдумывая дальнейшие слова, которые будут сказаны тише, но с большим гневом, — ты её видел? Нет? А представить себе пытался? — я кивнул, — плохо пытался. Я видел её. Она на себя похожа не была! Похудела, уставшая вся, измученная. Да у неё глаза заплаканные были! Айлин даже отвечала нам не сразу, она не в квартире, а в своих мыслях где-то была. А потом майку твою оставить просила.
— Тогда это лучшим решением было. Я ж не знал, что освобожусь так быстро! Связывать её жизнь с заключённым я уж точно не хотел, пойми меня!
Отец подходит ко мне и в следующее мгновение хватает меня за ворот куртки, не позволяя отвести взгляд.
— А с каких это пор тебе дано право принимать решения за двоих? — процеживает он сквозь зубы, — Богом себя возомнил? — мужчина кричит последнюю фразу и отпускает меня, отворачивается в сторону, — ты извинишься перед ней. Лично пойдёшь и объяснишь всё. Так и скажешь, что ты самовлюблённый придурок.
— Никуда я не пойду. Менять что-то уже слишком поздно. Что я скажу ей? «Я идиот, который поздно осознал свои ошибки. Ты меня, конечно, не простишь, но я извинюсь»? Ты себе как это представляешь, а?
Еле сдерживаюсь, чтобы не перейти на повышенные тона. Я совершил глупость, поступил, как сволочь последняя, отец прав. Но что я сделаю теперь? Пускай будет счастлива с тем парнем из телефонной трубки. Не стану я напоминать ей о себе, тем более, ей тяжело далось расставание. Нечего прошлое ворошить.
Но что мне не даёт покоя — рассказ отца о том, какой была Айлин в их последнюю встречу. Я не хотел ей причинять таких страданий. Если всё же существуют ад и рай, то за свою ложь я попаду в самый горячий котёл ада. Заслужил.
— Идиот ты, Эдвард. Полный, — отец развернулся и пошёл прочь. Остановился через пару шагов, — у матери за свои психи прощения попроси. Оправданий и отказов не принимаю.
Он ушёл в дом, бурча что-то себе под нос. Я не заходил ещё минут десять, пока пальцы рук не замёрзли настолько, что стали сгибаться с трудом. Вывод в голове не поменялся: прощения не получу, а напоминать лишний раз о себе — значит в очередной раз не подумать о чувствах Айлин. Уж лучше буду молча носить её фото в кошельке до конца жизни.
Ближе к вечеру поехал в кофейню на такси. За руль теперь садиться не могу, что-то внутри останавливает. В заведении ничего не изменилось, и всё напоминало об Айлин. Это ведь она создавала дизайны. Теперь она здесь не работает, потому что я сказал ей уволиться. Даже иногда раздражает то, насколько она правильная: сказали — сделала. И явно ведь не сомневалась над решением. Хотя, всё правильно. После тех ужасных слов я тоже не хотел бы работать с собой.
— С возвращением! — откуда-то сзади ко мне подлетел Марк. Мы дружим с университета, — чувствуешь, чем воздух пахнет?
Я улыбнулся и осмотрел помещение.
— И тебе привет. Кофе пахнет, выпечкой, чем же ещё? Признаю, скучал.
— Не угадал. Свободой пахнет! — друг заливается смехом и хлопает меня по плечу, на что я перестаю улыбаться и толкаю его плечом в ответ, — Эд, да не нуди! Ты с каких пор у нас шуток не понимаешь?
— Шутки разные бывают, — брови невольно нахмурились. Несколько месяцев назад я бы посмеялся над чем-то подобным, но не сейчас. Несвобода забрала у меня слишком многое, так что шутки про это совсем некстати, — ты вечером свободен сегодня?
— Ха, ну, только если в твои планы не входит прожигать меня взглядом несколько часов подряд, — Марк снова веселится в своей привычной манере. Отчасти я даже благодарен ему за тупой юмор и постоянное веселье. Он ходячий вирус позитива.
— Я сейчас вообще на тебя смотреть перестану, — ворчу, но приподнимаю уголок губ, — поехали в «Старый причал»?
Я и не сомневался, что Марк согласится. Он — за любой кипиш, кроме голодовки, которой сегодня точно не предвидится.
Ночная тьма опускалась на город уже не так быстро, как в декабре, однако первые звёзды уже зажглись на небе, когда мы с Марком подошли к бару. Уличные фонари горели уже давно, освещая тёмные улицы Нествилла. «Старый причал», что не удивительно, лет пятнадцать назад расположился на набережной. На летней веранде в тёплое время года можно расслабляться под шум реки, отделяемой от заведения лишь пешеходной дорожкой.
За что ещё я люблю «Старый причал» — так это более-менее адекватные люди. Ценник здесь далеко не самый низкий, но и не запредельно высокий. Получается, что абы кто сюда не пойдёт, то есть риски всяких драк и криков уже уменьшены. Конечно, разное бывает. В прошлом году компания каких-то неуравновешенных перебила, наверное, половину посуды. Из заведения их выводила полиция прямиком в свою машину. Дальнейшую судьбу этих чудиков я не знаю. А в остальном — здесь спокойно. Можно прийти, поболтать, выпить, потанцевать или просто излить душу первому встречному. Многие так делают. Я их не понимаю. Как можно настолько довериться случайному незнакомцу? Ну, не мне судить.
— Не думал я, что ты во второй же вечер после оправдания будешь проводить со мной, — удивлялся друг, потягивая какой-то сладкий коктейль из трубочки, — а если серьёзно, как ты?
— Видишь, живу, — я вздохнул и провёл руками по волосам, — хотя, если честно, хочу всё забыть или время назад отмотать... дура-совесть покоя не даёт. Да и чёрт с ней. К работе надо возвращаться, к нормальной жизни.
— У тебя поддержка всегда рядом: я, родители, Айлин... до сих пор не понимаю: зачем она увольнялась? — Марк откинулся на спинку кресла и выглядел вполне спокойно, — ну, если настолько за тебя переживала, что работать не могла или что-то в этом духе, то взяла бы отпуск...
Я резко оборвал этот поток слов. Что от них толку? Голос сохранил ровным, даже слишком.
— Мы больше не вместе. А уволиться я ей сказал. Она вам что, ничего не объясняла?
— Да ты шутишь! — с удивлением и ожиданием моего подтверждения воскликнул Марк, — она не говорила ничего. Так, отмахнулась чем-то вроде «хочу попробовать себя в другом», оставила заявление и ушла.
Теперь всё встало на свои места. Я-то думал, что Айлин всем коллегам доходчиво объяснила, какая я сволочь и в красках описала ситуацию. А она... она промолчала. Меня выгораживала? Для чего? Почему она настолько добрая? Чёртова мать Тереза! А я удивлялся: почему Марк не читает с выражением величайшего презрения лекции о том, что изменять — это подло; почему вопросов и осуждения нет ни от кого... а оно вот как всё вышло...
— Да нет, Эд, ты точно прикалываешься! — Марк никак не угомонится, но улыбку уже сменил на недоразумение, — вы же как эти... Читос и Честер, палочки Твикс, лебеди... Да не верю я!
— Марк, — произнёс я достаточно твёрдо, чтобы в этом оптимисте не осталось сомнений, — я бы над таким не шутил, ты знаешь.
Повисло недолгое молчание, прерываемое лишь музыкой, доносившейся из основного зала на первом этаже бара. Мы сидим в вип-зоне на втором.
— Она не могла ведь тебя бросить. Айлин же всегда была чуть ли не святой!
— Я бросил. Не хотел жизнь ей портить, написал гадостей, заблокировал. А теперь пожинаю плоды своей тупости, — я разом осушил стакан с горькой жидкость, чуть поморщившись, — а она да, святая какая-то. А я ей крылья камнями закидал.
В ту ночь впервые в жизни не я тащил Марка на себе домой из бара, а он меня. В кого я превратился? Заварил кашу, которую не расхлебу и за век, и продолжаю её варить. Утром, выпивая второй стакан воды, поклялся себе, что больше не буду так сильно напиваться. Единожды — ладно. Но дальше так нельзя. Нужно сохранить хоть что-то хорошее в своей жизни — трезвость, здравость, друзей и работу.