12
/Эдвард/
Так странно: буквально три дня назад я лежал в мягкой, удобной постели, обнимая любимую невесту, с которой планировал встречать Новый год. А что сейчас? Сейчас перевернулось всё, и я даже не могу сказать точно, по чьей вине. Новый год через четыре дня. Плевать на меня, на всех плевать, если честно, но ведь Айлин тоже не проведёт праздничный день в радости, и от этого сердце неприятно пронзает. Я, честно, не хотел. Хотя кому теперь помогут мои оправдания? Я идиот. И я буквально молю Бога, в которого раньше не особо-то верил, чтобы Айлин быстро забыла и отпустила меня. Пусть даже возненавидит. Главное, чтобы себе не вредила из-за такого дурака, как я, и счастлива была. Трудно даже представить то, как она сейчас плачет... Нет, она не плачет, точно нет, ей слёзы не идут.
За два дня до этого. День рождения Вивьен.
Айлин ушла на День рождения своей подруги, предварительно обменявшись со мной самыми лучшими нежностями. Я точно знаю: кроме неё так не умеет никто. Она — моё всё, ей принадлежит вся моя любовь, а мне — её. Я крайне сожалею о том, что всё ещё не взял её в жёны официально, что в её паспорте ещё сохраняется девичья фамилия. Я мечтаю, чтобы она представлялась людям как Айлин Хартман, но пока только я зову её так.
Признаться честно? Я уже скучаю. К сожалению, у меня даже планов на сегодня нет, поэтому не имею понятия, как бы поинтереснее скоротать день.
Всё, хватит, в конце-то концов, чего я веду себя, как щенок, когда его хозяева ушли на работу? Пора бы и правда делом заняться. Например, к семье съездить. Я давно обещал родителям заехать к ним. Мама постоянно ворчит, что, мол, единственный сын уехал, дом опустел, скучно стало. Со мной в доме и правда нельзя было заскучать, особенное, когда друзья в гости приходили, но ведь нельзя же всю жизнь сидеть в родительском гнезде? Из него обязательно надо вырваться, но навещать по возможности. Отец поддерживает меня в данном плане и постоянно успокаивает мать. За это ему огромное спасибо.
Даже хорошо, что я поеду один: у Айлин напряжённые отношения с моей матерью. Да, они определённо лучше, чем несколько лет назад: нет вечных упрёков и нравоучения, но я всё же вижу, что моей любимой невесте некомфортно рядом с её будущей свекровью. Стараюсь уважать их обеих, а потому не позволяю им негативно высказываться друг о друге и стараюсь реже их сталкивать. Это, своего рода, компромисс. Хотя я всё же надеюсь, что когда-нибудь ситуация наладится.
Отец же, наоборот, принимает и любит Айлин, как родную дочь. Так и сказал однажды: «Ты можешь звать меня отцом». Она растрогалась, заплакала и ответила, что подумает. Объяснила, что для неё это очень ценно, просто нужно устаканить всё в голове. Позже, наедине, Айлин поделилась своими опасениями о том, что чувствует, словно предаст таким образом родного отца.
***
— Эд, пойми, господин Альберт дорог мне, и я ценю его любовь, заботу, просто... — помню, как она запнулась на этом моменте, — был бы мой папа не против того, что я зову отцом чужого человека?
Клянусь, она выглядела, как маленький котёнок, отчаянно ищущий поддержку.
— Ну, то есть нет, твой отец мне не чужой совсем, я просто... ну, имею в виду, что он ведь не по крови мне родной, у меня был мой папа... он один, единственный... это не предательство? — Айлин посмотрела на меня с каким-то раскаянием в глазах.
Я прижал её ближе к себе, положив подбородок на её макушку. Обеими руками гладил её спину. Очень за неё больно. Прошло столько лет, но некоторые раны не заживают полностью и даже не становятся шрамами. Они просто покрываются корочкой и периодически кровоточат.
— Нет, дорогая, не предательство, — произнёс я приглушённым голосом, — ты ведь не отрекаешься от своего отца, не перестаёшь любить его. В любом случае, только тебе решать. А мы поддержим любой твой выбор.
***
Я быстро собрался и вышел из квартиры. По пути заехал в магазин за некоторыми покупками. Просто подумал, что мама была бы рада любимому торту и новому шарфу в своей коллекции, а шапка отца уже старая. Это ни в коем случае не новогодние подарки, просто забота.
Вообще, не люблю зимой выезжать из дома. В нашем городе зима — это лишь тонкий слой снега, слякоть и гололёд. А ещё люди-идиоты, которые выскакивают из ниоткуда в такой же серой, как погода, одежде. Надо быть вдвое более внимательным.
— Эдвард, ты приехал, какой сюрприз! Проходи на кухню, я там как раз суп сварила, — с порога заявляет моя мать и приобнимает.
— Привет-привет! Сейчас, руки помою, — отвечаю, стягивая грязные кроссовки, — а папа где? Спит что ли?
— Ой, не знаю, недавно футбол смотрел. Ну, я сейчас позову, ты проходи пока что!
И правда, когда я вышел из ванной, отец уже сидел на кухне и заваривал себе кофе.
— О, сын, привет! — он растянулся в улыбке.
— Здравствуй, отец, — мы пожали друг другу руки, — я кучу раз тебе говорил, что кофе ты можешь пить только утром! Почему сейчас три часа дня, а я вижу тебя с банкой зёрен?
— Эд, я ему кучу раз повторяла это тоже, но бесполезно, Рауль же у нас самый умный! — язвительно сказала мама и с укором посмотрела на отца.
Они любят друг друга, несмотря на такие мелкие разногласия, если это вообще можно так сказать. Заботятся, переживают. Родители — пример сильной любви для меня, и я правда надеюсь, что спустя много лет наши с Айлин отношения будут не менее крепкими. Они и сейчас такие, мы любим друг друга до невозможности, но пронести это чувство сквозь года — непростая задача, с которой мы обязательно справимся.
Дальше по стандарту: разговоры о свадьбе, ведь дату пока знаем только мы с Айлин, о работе, о детях, о здоровье... Ну, обычные темы для семейного диалога. К слову, к детям я пока не готов. Да, был бы рад, если бы вдруг, случайно, Айлин забеременела, но хотелось бы ещё подождать. Немного. Чтобы быть наверняка уверенным в своей ответственности. Дети ведь не тараканы — бездумно не вырастишь.
Позже, когда за окном стемнело, я вышел на балкон покурить и написать своей любимой. Захотел поговорить немного и убедиться, что она в порядке, но мешать звонком не стал: пусть веселится.
Вскоре я поехал домой. Родители уговаривали остаться на ночь, но я отказался. Мне ещё нужно немного поработать за компьютером, да и просто не вижу смысла оставаться. Вдруг Айлин вернётся раньше обеда, а меня дома не будет? Я хочу её встретить, поболтать, как самая жуткая сплетница.
Машина быстро заводится, я сразу тянусь к магнитофону, чтобы включить музыку. В тишине ездить скучно.
Фонари освещают мокрую дорогу, пробок уже нет, да и пешеходов мало: неудивительно, так как уже почти десять вечера. С неба сыплется что-то непонятное: это большие хлопья снега, но они тают настолько быстро, будто идёт не снег, а дождь. Дворники неустанно елозят по лобовому стеклу, благодаря чему я нормально вижу путь.
Чёрт.
Я ничего не понял.
Какая-то фигура в коричневом пальто неожиданно появилась перед машиной, я резко, со всей силы, вдавил в пол педаль тормоза, зажмурившись на секунду.
В салоне авто раздался сначала звук трения шин о скользкий асфальт, а потом звук глухого удара о капот. Потом тишина. Играет музыка, но я её не слышу. Руки крепко сжимают руль, а я смотрю в лобовое, надеясь, что мне показалось. Надеясь, что никто не появлялся перед машиной. Надеясь, что возле неё сейчас не лежит человек. Человек в коричневом пальто. Вроде как девушка, если я правильно увидел мельком. Чёрт!
Срываюсь с места, как ошпаренный, даже не натянув куртку, несмотря на лёгкий минус в прогнозе погоды. Быстро подхожу к капоту и опускаю взгляд вниз. И вижу не то, что хотел бы увидеть. Я в растерянности, но всё-таки сажусь рядом и первым делом проверяю пульс. Закатываю рукава девушки, убираю мешающие браслеты и стараюсь нащупать вену, надеясь почувствовать пульсацию.
Пожалуйста, руки, не тряситесь. Пожалуйста, девушка, будь жива.
Я пульса не чувствую. Нет, это ошибка. Может, я просто тупой и так плохо слушал лекции о первой помощи, раз не могу положить свои пальцы на нужное место?
Пытаюсь ещё и окончательно теряю надежду. Я не чувствую пульс ни на шее, ни на запястьях — нигде. Просто, чёрт возьми, нигде! Потом заметил ещё одну деталь — она не дышит. Грудь не поднимается. Я поднёс пальцы под нос незнакомки — она точно не дышит. Вообще никаких движений воздуха. И на мои касания она не реагировала.
Потом заметил последнюю деталь, добивающую — кровь стала медленно вытекать из-под её головы. Кровь. Из головы. Она головой ударилась. Она голову разбила. Я сбил её. Она мертва. И тут даже не поможет реанимация. Она ударилась головой и сразу умерла.
Мертва. Умерла. Погибла. Я сбил. Я убил её. По моей вине она лишилась жизни.
Я не знаю, как уложить сей факт в голове. Совершенно не чувствую холода и мокрой от снега одежды. Держу запястье девушки двумя руками, наверное, наивно полагая, что она сейчас оживет.
Рядом остановилась чья-то чужая машина, ослепив меня светом фар.
— Эй, парень, всё нормально? — спросил мужчина лет сорока, приоткрыв окно.
Я поднял растерянный взгляд. И он, кажется, понял. Посмотрел вниз и увидел тело. Ещё тёплое, но уже неживое.
— Ты человека сбил? — я опомниться не успел, как незнакомец сел рядом и начал тоже осматривать девушку, — ёкарный бабай! Отойди, придурок, и звони в скорую! — приказал водитель басом.
Клянусь, я еле-еле смог набрать заветные три цифры, так как пальцы тряслись и не позволяли толком ничего нажать.
— Адрес, что произошло, количество пострадавших, — раздался голос из динамика телефона.
— Я... Пятая линия, пятьдесят, тут девушка, я сбил её, без сознания, лежит на асфальте, кровь из головы, — мой голос дрожит, а слова путаются в голове. Что говорить? Как говорить?
— Молодой человек, не суетитесь. Она дышит? — почему диспетчер так спокойна? Как я могу не суетиться?
— Не... нет, не дышит. Вроде. Не дышала. Только что. Нет.
Всё, как в тумане. Я просто надеялся, что авария — ужасный сон, потому что это не может быть реальностью, не похоже. Похоже на кадр из фильма, но не на мою жизнь.
Я больше не ориентировался во времени. Наверное, минут через пять приехала скорая помощь, а за ней — полиция.
«Время смерти — 22:10»
Дальше помню ощущение холодного металла на запястьях, алкотестер и чёрный пакет, в который положили девушку, — я смотрел на это уже через решётки полицейской машины. В ушах — гул, в голове — туман.
Я её сбил. Я убил человека. Я. Только я.
Да, она перебегала в неположенном месте, выскочила неожиданно, я просто не успел затормозить. Но я сбил её. Я виноват. Меня осудят.
Небольшой, неуютный кабинет с жёлтым освещением — туда меня завели первым делом. Я уставился в маленькое окошко, расположенное ближе к потолку и закрытое решётками с обеих сторон.
— Фамилия, имя, дата рождения, — начал спрашивать следователь абсолютно безразличным тоном, в котором было лишь некоторое раздражение от того, что я помешал его спокойному ночному дежурству
— Эдвард Хартман, восемнадцатое августа две тысячи первого года.
— Рассказывайте: что произошло, откуда и куда вы ехали, как сбили девушку, — короче, всё говорите, — лейтенант вздохнул.
Я старался говорить чётко и по делу, однако всё равно периодически запинался и терялся в мыслях. Всё ещё не могу осознать, что по моей вине не стало человека. Погибла совсем молодая девушка. На вид ей не больше лет, чем мне.
— У меня есть право на звонок, — попросил я в конце.
— Пять минут, не больше. Один звонок, — мужчина протянул мне телефон.
Я, возможно, действую, как идиот, но я звоню в этот момент не Айлин. Звоню отцу. Айлин не должна сейчас портить себе настроение вот этим всем. И я вообще не уверен, что хочу ей сообщать правду. А что я скажу? «Твой жених убил человека и теперь будет несколько лет сидеть в тюрьме. Но ты жди, ладно?» Так точно не скажу. Тогда что, сказать: «Понимаешь, меня посадят, но ты не грусти, не жди меня, строй сама свою жизнь»? Тоже бред. Мне сейчас просто нечего сказать ей, я слов не подберу.
Отец ответил спустя три гудка — я считал их, чтобы слегка привести мысли в порядок.
— Да, Эд, ты дома? — у него спокойный голос. Он не подозревает.
Тяжело выдыхаю и всё-таки начинаю говорить:
— Папа, сядь. Просто присядь. И не волнуйся только. Ты сел?
— Сел, да, сел. Не тяни, сын.
— Я в полиции. Сбил человека по пути домой, — повисло молчание. Я слышал лишь дыхание отца в телефонной трубке, — насмерть. Отец, всё хорошо? Ты себя нормально чувствуешь?
Меня уже пугает эта грёбаная тишина.
— Да, я... Эдвард, ты как? Куда приехать? Всё хорошо будет, ты слышишь меня? — он никогда не говорил таким серьёзным и... напуганным тоном. И мне стыдно, что ему приходится так волноваться из-за меня.
— Я в норме. Я же жив. В норме, — следователь показывает на часы, призывая поторопиться, — маме скажи поаккуратней, успокой её. И ещё кое-что: Айлин не говори. Не надо. Соври, скажи, что я исчез — что угодно.
— Эдвард, так нельзя. Она заслуживает правды, — теперь он ругает меня. Супер.
— Я тебя прошу: не говори Айлин! — совсем не замечаю, как повышаю голос, — я что-нибудь придумаю потом. Не придумал пока что. Просто не говори. А лучше вообще пока что на её звонки не отвечайте, чтобы неладное не заподозрила. Пожалуйста. До завтрашнего дня она точно не должна вас потревожить, а дальше — я придумаю.
— У вас полминуты, — заговорил лейтенант.
— Эд, я не этому тебя учил. Я тебя сейчас совершенно не поддерживаю.
— Ты меня понял? Просто сделай, как я сейчас говорю. Я и так прекрасно понимаю, что поступаю плохо. Но так будет лучше.
— Понял.
Я всю ночь не спал после этого. Перед глазами то и дело всплывала та девушка, скрип колёс слышался постоянно. Я с ума схожу.
Понимаю, что я не нарушал никаких правил, что нарушила как раз погибшая, но всё равно чувствую ужасную вину. А ещё понимаю, что, скорее всего, суд тоже сочтёт меня виноватым. Жизнь под откос. Занавес.
Всё думал, что и как сообщить Айлин. Нет, она не должна ждать меня из тюрьмы несколько лет, не должна вообще жить с убийцей, любить его. Но разве она оставит, если я скажу всё, как есть? Не факт. Я даже уверен — не оставит. Но ей лучше меня отпустить и жить дальше счастливо. Пусть лучше она меня ненавидит и проклинает, чем будет любить и страдать. Она хорошая, светлая — обязательно встретит ещё своего человека.
Так и родилась идея написать в сообщении об измене. Было противно от самого себя. От того, что намеренно делаю ей больно, что обвиняю её в такой грязи. Ладно я, пусть ненавидит меня за несуществующую измену. Но она ведь передо мной чиста, зачем обвиняю её?
Я нарочно обвиняю её в том, чего не было, чтобы она невзлюбила меня ещё сильнее за такие слова. Чтобы меня сильнее презирала, чтобы решила поскорее забыть.
Да. Так будет правильно.
Вечером следующего дня мне удалось выпросить телефон у полицейского ради этого сообщения. Конечно, заплатил ему.
На экране сразу выскочила куча пропущенных. И все от Айлин, моей любимой Айлин. Сильнее этого разбивают её сообщения. Она ждёт. Ждёт меня дома и ни о чём не знает. Я мудак полный. Я виноват в её страданиях.
Пока печатал текст, проникся ещё большим отвращением к себе: за смерть той девушки, за разрушенные мечты Айлин и за то, что ей будет больно. Но даже эта боль лучше правды.
Она прочитала сразу же, а я мигом вышел из приложения и вернул телефон сотруднику полиции. Не смогу читать её новые сообщения. Это выше моих сил сейчас. И без того голова взрывается. Да и что я отвечу? Ничего путного. Поэтому теперь должен замолчать. Я не заслуживаю права голоса, не в данной ситуации. Айлин проклянёт меня — и будет права. Хотя, думаю, она до такого не опустится. Максимум — будет обсуждать с подружками, какой я плохой. Я буду даже рад, если она быстро начнёт меня ненавидеть.