11
Я не помню, как уснула в тот вечер. Я вообще тот вечер слабо помню. Знаю лишь, что вновь и вновь перечитывала то сообщение сквозь пелену солёной жидкости в глазах, пытаясь найти в каждом слове хотя бы слабый намёк на обман, шутку или стиль другого человека. Не нашла. Он ведь даже обратился ко мне Айлин Эрчел, хотя уже давно называл меня по своей фамилии — Хартман.
Утро началось с солнечных лучей, которые ярко освещали комнату, так как вчера я не закрыла занавески. Половина девятого. Я сжимаю в руках мягкую игрушку — кота, которую подарил мне Эд, и одеяло — оно создаёт объём. Либо я ещё перед сном так легла, будучи в состоянии истерики, либо неосознанно воссоздавала во сне то, чего мне не хватает. Всё пахнет им, без исключения: постель, подушки, матрас, да даже эти стены, которые теперь давят на меня.
— Эд... — сонно, почти шёпотом, произнесла я и потянула руку чуть выше, пытаясь по привычке потеряться пальцами в густых волосах жениха.
Но вот моя ладонь хлопает пару раз по пустой и холодной подушке, и только тогда я открываю глаза. Тогда же я вспоминаю обо всём. Боль возвращается с прежней силой, накрывает меня с головой. Вместе с ней приходит сожаление о том, что расставание мне не приснилось, оно реально и оно убийственно. Почему? Почему он даже не решился сказать лично? Почему не сказал помягче? Почему, чёрт возьми, хотя бы не позвонил? Почему он обвинил меня? Почему вообще изменил?..
Мне страшно даже произносить вслух слово «изменил». Мы вместе... были вместе шесть лет, мы прошли многое, у нас общего много. Самое главное, о чём я всегда просила его — не лгать и сказать сразу, если перестанет любить меня или полюбит другую. Это было бы тоже больно, но точно лучше, чем сейчас. Просто хуже уже некуда. Мне знакома боль, но нет, не настолько. Да, потерять родителей было ужасно, и я всё ещё во всех красках помню тот день, но всё же у детства есть огромный плюс — ты плохо запоминаешь людей из того времени и легче переживаешь то, что тогда происходило. А ещё ты не всё до конца понимаешь.
Сейчас я, к сожалению, понимаю всё. Я осталась одна. Тётя уехала год назад, строит своё счастье, мы виделись единожды за это время. Мне грустно: у нас не было очень хороших отношений, но мы были близки. До того, как я встретила Эдварда, у меня никого такого же близкого не было. А Эдвард... его у меня теперь тоже нет. Он бросил меня, растоптал моё сердце, перед этим в него выстрелил, а после сжёг. Он променял меня и сделал это жестоко. Даже видеться не хочет, раз лично за вещами не приедет. Неужели я настолько ему противна? Тогда зачем он был со мной? Зачем целовал, обнимал меня, спал, жил со мной? Я чувствую себя грязной.
Я нахожу в себе силы встать лишь через полчаса, а потом думаю, зачем? Не хочу ничего. Зашла на кухню, выпила воды и с безразличием посмотрела на холодильник — от мыслей о еде плохо. Будто вчерашний ком в горле мешает есть. Впрочем, он и дышать мешает.
Снова взяла в руки телефон — чат пустой. Точнее, нет, там есть старые сообщения, вчерашнее, к сожалению, тоже осталось. Я всё же надеялась, что оно мне приснилось. Из чёрного списка Эдвард меня также не убрал.
Ненавижу. Будь ты проклят. Мы столько времени были вместе, чтобы что? Чтобы вот так разойтись? Я тебя ненавижу, Эдвард Хартман.
Время тянулось медленно, а мысли взрывали мою голову. Я стала убирать квартиру, чтобы переключиться. И какого чёрта у него так много вещей? Я не могу, они буквально везде: в шкафу, на полках, на стуле даже висит какая-то одежда. Всё напоминает о том человеке, который обошёлся со мной чрезмерно жестоко.
Я правда в какой-то момент задумывалась о том, чтобы запихнуть все вещи бывшего жениха в мусорные пакеты, вывезти в лес и сжечь. Так они точно больше никогда не попадутся мне на глаза. Потом стало как-то жалко и грустно. Ладно, отдам его родителям. Пусть все идут к чёрту. В итоге сложила всё в чемодан и поставила поближе к выходу, чтобы в комнатах глаза не мозолило.
Я серьёзно дошла до того, что кожа на руках сильно высохла и покрылась трещинками. Пальцы болели при сгибании. Я заметила это уже глубоким вечером, когда в бессилии упала на кровать. Зря забывала про перчатки. Дура. Себя тоже ненавижу. С нормальным человеком так бы не обошлись. Значит, во мне что-то не так. И неужели я правда всё испортила?
Нет, а почему именно я? Он же ушёл к другой. Вина всегда лежит на том, кто изменяет. А может, всё-таки наши отношения рушились давно, а я не замечала? Эд пытался исправить, а я тоже не замечала?
— Твою ж мышь! — крикнула я в пустоту, стукнув кулаком по постели.
Главное в расследовании — не выйти на самого себя. Я вышла на себя. Я ненавижу нас обоих. Два больных придурка. Ещё больше добило осознание того, что Эдвард уже давно не был мне верен. Получается, я крайне слепа, доверчива, глупа, раз не замечала. Идиотка — одним словом.
За окном уже давно стемнело. Комнату освещает лишь маленькая настольная лампочка и уличный фонарь. Эдвард никогда этот фонарь не любил, мол, он слишком яркий, а потому всегда с наступлением темноты закрывал шторы. Теперь я одна и мне нет до этого дела. Точнее... да, было бы лучше, наверное, закрыть шторы, но у меня совершенно нет на это сил. Я чувствую себя птенцом, которого выкинули из гнезда и который теперь отчаянно кричит, прося о помощи. Помощь не придёт. Большая птица больше не греет под своим крылом, она собственноручно выкинула меня на холод, желая, видимо, моей смерти.
Когда поток мыслей достиг своего апогея, я почти насильно отправила себя в душ. Горячая вода поможет прийти в чувства и, может, к чему-то адекватному. Стало хуже. Прежняя злость окончательно сменилась невероятной грустью и... безысходностью. Наверное, я могу так назвать это чувство: когда бесцельно лежишь на спине, будто тебя к дивану приколотили, и прокручиваешь одни и те же слова.
Это странно. Я полдня ненавидела Эдварда, а теперь думаю о том, чтобы он вернулся. Постучал в дверь или открыл бы её своим ключом, нашёл бы меня в этой комнате, ставшей моим личным мавзолеем, обнял бы и сказал «прости»... Я бы простила. Всё-всё, абсолютно. И то сообщение, и немытые чашки по утрам, и даже, Господи, измену, если это всё же не шутка. Отдала бы всё, чтобы просто быть рядом.
Я — грёбаный песок, а Эдвард — скульптор. Он полгода лепил из меня дурочку с закрытыми глазами, потом пнул скульптуру ногой, и она разрушилась. Больно, но я почему-то согласилась бы на новый сеанс лепки, на новые касания. Он вновь строил бы меня под себя, подгоняя под свои нужды и идеалы, а я бы повелась на это, за неимением силы воли, как и любой другой силы. Потому что песок не может слепить из себя что-то самостоятельно, ему нужен человек. И плевать, если вместо воды он будет использовать мою же кровь. Стерплю. Возможно, потом рассыплюсь снова, зато в моменте побуду целой, хоть и израненной.
Я погрузилась в сон незаметно, так и оставив лампу невыключенной, а занавески открытыми. Глаза сами по себе закрылись, хотя было только девять вечера. Я никогда не ложусь так рано.
Приснился ужасный сон. Точнее, это был сон, где я видела своё прошлое. Наше прошлое. Словно кто-то записал на видео самые счастливые мои с Эдвардом моменты и включил сейчас фильм. Там наше первое свидание, шоколадки в школе, цветы, переезд, а потом конец. Я пережила разрыв дважды: в реальной жизни и во сне. Оба раза дались одинаково тяжело, я бы сказала, невыносимо.
Проснулась в два ночи со слезами на глазах, дрожью и ощущением ужасного холода. Почему так холодно? С Эдом всегда тепло было, он грел. Я не способна даже согреть себя. Ничтожное зрелище. Несмотря на озноб, на лбу выступили капельки пота. Мне отвратительно, мерзко и одиноко.
Я свернулась калачиком, обнимая игрушку и одеяло, как и в прошлую ночь. Максимально стараюсь уловить хоть каплю родного запаха, почувствовать присутствие Эда, даже если это будет лишь самообманом. Рыдаю. Громко и безутешно. Единственное, чего боюсь, — того, что своими слезами смою аромат духов и шампуня Эдварда. Господи, я, наверное, никогда не буду стирать это одеяло и эту подушку. И наволочку. И пододеяльник. Тогда я потеряю последнюю связь с тем, кого люблю. Почему я уже перестала его ненавидеть? Зачем? Я не хочу его любить, хочу презирать. Не получается.
— Эд, прошу, вернись... Я люблю тебя, я без тебя не могу, я, я, — кашляю от своих слёз, — пожалуйста...
Я говорю это кому? Стенам? Он не услышит. А если бы и услышал, то послал бы меня куда подальше и ушёл.
Мне даже жаль эту квартиру: она выслушивает слишком много нытья. Ей-то за что такое проклятье досталось? Не виновата же, что её жительница — истеричка. Я делаю только хуже. Всем. Всему. Всегда.
Прошло полчаса, но я не успокоилась. Уже не кричала, но море по-прежнему стекало по щекам, отчего лицо и веки пересохли. Мне трудно дышать. Я не знаю, как это объяснить, но что-то неведомое будто сковывает грудь или лёгкие.
Где-то на тумбочке звонит телефон, и я мигом подрываюсь с места. Вдруг это звонит Эдвард? И почему в сердце ещё теплится эта глупая надежда? Пора бы понять, что надежда к хорошему не приводит. Ты только сильнее разочаруешься в будущем.
Неизвестный номер. Я зависла на пару секунд над экраном, стараясь сделать нормальный голос. Мало ли, кто мне звонит. Да, сейчас ночь, и всё же... Дура. Жду ведь определённого человека.
— Алло? — говорю в трубку, как только нажимаю на кнопку ответа. Унять дрожь в голосе не вышло. По мне точно слышно, что я не в порядке.
В ответ — тишина. Ни рекламы, ни шёпота, ни голоса, ни даже дыхания.
— Алло? Здравствуйте? — тяжело сглатываю и говорю с небольшими запинками, подавляя всхлипы. Спокойный голос сделать не вышло.
Снова звенящая тишина, а потом звонок сбросился. Что это было? Тупой розыгрыш? Обычно спамеры звонят днём. Это, наверное, кто-то решил приколоться, развлечься и составил случайную комбинацию цифр, на которую позвонил. Дураки. Кому-то весело, а мне нет. Плохо. Слишком плохо.
Живот болит от голода, но есть не хочется совсем. Такое дурацкое состояние... трудно передать. Сравнимо с тортом на праздничном столе в детстве — хочешь попробовать, а не можешь, потому что рядом стоят взрослые. Сладость близко, она реальна, досягаема, но взять её нельзя. Вот и здесь: я чувствую голод, у меня есть в холодильнике еда, однако я не могу. От одной лишь мысли блевать хочется. Никогда прежде я не испытывала такого.
Я сама же себя гублю.
Нет. Это Эдвард губит меня даже на расстоянии. Его в моей жизни больше нет, но отчего я так сильно чувствую его влияние?..
Я снова разбавила соляную кислоту в своём желудке одной лишь водой и легла спать. Надеюсь, больше не будет кошмаров и ночных розыгрышей.
В этот раз я проснулась поздно — примерно в обед. Сразу потянулась за телефоном, как наркоман за дозой в период ломки. Есть сообщение от Вивьен — она сказала, что зайдёт вечером, так как не дозвонилась мне вчера и сегодня. Ещё Марго писала — спрашивала, как у меня дела. Мне не хотелось погружать её во всю эту грязь, не хотелось сейчас всё рассказывать и почему-то не хотелось выставлять Эда злодеем в её глазах, потому ответила, что всё хорошо.
А хорошо уже не будет. Но об этом я расскажу позже, когда-нибудь, но не сейчас.
Нехотя, но я всё-таки заставила себя позавтракать. Сделала тост с авокадо, порезав при этом палец.
— Ай, — прошипела я, когда сталь рассекла кожу, причём довольно глубоко. Кровь сразу пошла, — почему всё идёт против меня?! — я возмущалась в пустоту, пока промывала рану под проточной водой.
Нож делает больно. Но порез был не таким болезненным, как последние три дня. А может...
Нет, дурочка. Угомонись. Нельзя: шрамы останутся.
А если сразу вдоль?.. Нет меня — нет шрамов и боли...
Стоп! Я о чём вообще думаю? Говорю же, идиотка.
Я прервала этот поток дурных мыслей и закрыла кран. Выдохнула. Палец успел сильно замёрзнуть под ледяной водой, но, опять же, это было каким-то неважным. Я обмотала его бинтом и наконец села за стол. Съела свой тост и выпила кофе. Вкусно. Но так чертовски пусто. Мы часто завтракали вместе, а теперь я одна. По какой-то причине мне сейчас даже не грустно. Мне... всё равно? Да, именно так: тотальное безразличие. Я так быстро свыклась с болью, что стала бесчувственным роботом? Не могу так сказать, мне всё ещё больно. Просто я теперь вообще не знаю, какую эмоцию испытываю. Это даже хуже, чем грустить.
Надо отвлечься, надо работать. Я умылась и сразу пошла за стол, включила ноутбук со всеми проектами и открыла самый последний из них. Ещё неделю назад я начала рисовать стикеры для кофейни и сделала штук десять. Нужно тридцать. Мы планировали выдавать их посетителям за каждые три стаканчика кофе — такая пиар-акция. Расставание ведь не должно отражаться на работе, не так ли?
Я снова ошиблась. Перед глазами всплыло то самое последнее сообщение от Эдварда:
«... А тебя я теперь забыть хочу. Напишешь заявление об увольнении и отдашь Сэму...»
Точно. Я забылась. Очередное подтверждение невеликого ума. Мне нужно писать не текст на стикерах, а заявление об увольнение. Сильнее данного факта бьёт только то, что Эд даже заявление у меня принимать не хочет лично. Я понимаю, он, как владелец заведения, не обязан этого делать. Для таких вопросов есть директор — Сэм Джобс, и всё же Эдвард мог бы поговорить со мной, лично принять заявление и обсудить то, что случилось между нами. Но он не хочет. Я противна ему?.. Я недостойна нормального разговора?..
Я отнесу заявление завтра. Не готова сейчас идти в то место, которое мы вместе создавали.
//Эдвард//
Всё произошло слишком быстро. Мне не дали нормального выбора, но он всё же был, и я выбрал наиболее правильный вариант. Надеюсь, по крайней мере, на это. Жизнь — не школа: здесь нет полностью верных ответов на тест, а ошибка жестоко карается. Если бы за свои ошибки в жизни я мог отделаться двойками и нотациями за них от матери, я был бы рад.
Ты справишься, моя дорогая Айлин. Ты сильная, мой лучик. Даже если потухла сейчас от моих ужасных слов, ты будешь светить снова. Но не мне. Так лучше будет. Для тебя — точно.