12
Виолетта
16:24
Сколько бы я ни болтала о том, как хорошо быть смелой, по поводу этого прыжка я совсем не уверена. Я не ходила на пляж и в бассейн с тех пор, как не стало моей семьи. К большому водоему я приблизилась до сегодняшнего дня всего раз: мы с Кирой ходили на рыбалку, после чего меня мучили кошмары о том, как я рыбачу и вдруг вылавливаю нашу машину. Я кручу катушку, а на крючке болтаются скелеты родителей и сестры в одежде, в которой они погибли, напоминая мне, что это я бросила их.
– Иди прыгай, Даш. Я тут, пожалуй, воспользуюсь правом вето.
– Тебе тоже лучше не ходить, – говорит ей Ксюша. – Я знаю, что мое мнение сейчас ничего не стоит, но – вето, вето, вето, вето.
Огромная уважуха Даше за то, что она все равно встает в очередь. Я очень хочу, чтобы она прыгнула. Лягушки уже не квакают так громко, поэтому я уверена, что она меня слышал. Эта девушка изменилась. Я знаю, вы и так внимательно следите, но взгляните на нее: она стоит в очереди на прыжок со скалы, а ведь, готова поспорить, она даже плавать не умеет. Даша поворачивается и машет нам, как будто приглашая в очередь на американские горки.
– Давай, – говорит Даша, глядя мне в глаза. – Или, если хочешь, можем вернуться в «Жизнь в моменте» и поплавать там в бассейне. Я на самом деле думаю, что тебе полегчает, если ты снова окажешься в воде... А вообще так странно, что я тебя чему-то учу, правда?
– Ну да, немного шиворот-навыворот, – говорю я.
– Нам не нужна эта «Жизнь в моменте» с ее виртуальной реальностью. Мы можем создать собственные моменты прямо здесь.
– В этом искусственном тропическом лесу? – улыбаюсь я ей в ответ.
– Я и не говорю, что это место настоящее.
Сотрудница Арены объявляет Даше, что она следующая.
– А ничего, если мои друзья прыгнут со мной? – спрашивает Даша.
– Конечно, ничего, – отвечает девушка.
– Я не пойду! – отрезает Ксюша.
– Пойдешь-пойдешь, – говорит Даша. – Иначе потом пожалеешь.
– Надо бы спихнуть тебя со скалы, – говорю я Даше. – Но я не буду, потому что ты права. – Я могу пойти навстречу своему страху, особенно в таких безопасных условиях, когда рядом спасатели, а на руках – надувные нарукавники.
Купаться мы сегодня не планировали, поэтому просто раздеваемся до нижнего белья, и – блин – я даже не догадывалась, насколько Даша тощая. Забавно, как она старается не смотреть на меня и отводит взгляд, чего не скажешь о Ксюше. Она стоит без всего, только в лифчике и джинсах, и осматривает меня с ног до головы.
Сотрудники «Арены» протягивают нам экипировку – я называю надувные нарукавники «экипировкой», чтобы звучало не так тупо, – и мы надеваем их на предплечья. Потом сотрудник «Арены» говорит, что мы можем прыгнуть, как только будем готовы, но, разумеется, лучше не тянуть и помнить о гостях, ждущих своей очереди.
– На счет три? – спрашивает Даша.
– Да.
– Один. Два...
Я хватаю Дашу за руку и сцепляю свои пальцы с ее. Она поворачивается ко мне, щеки ее пылают. Затем она хватает за руку Ксюшу.
– Три.
Мы смотрим вперед и вниз – и прыгаем. Я чувствую, что падаю быстрее и тяну Дашу за собой. Она кричит, и за несколько секунд до соприкосновения с водой я тоже начинаю кричать, а Ксюша – визжать от радости. Я погружаюсь в воду, и Даша по-прежнему со мной; мы проводим под водой всего пару секунд, но, открыв глаза, я снова вижу ее рядом. Она не паникует, и я невольно вспоминаю, какими спокойными выглядели мои родители, когда им удалось высвободить меня из машины. Ксюша оторвалась от нас, ее уже не видно. Мы с Дашей вместе всплываем на поверхность, все еще держась за руки, и по бокам нас страхуют спасатели. Смеясь, я плыву к Даше и обнимаю ее в благодарность за свободу, в которую она насильно меня окунула. Я как будто прошла что-то вроде обряда крещения или типа того, бросив в воду всю свою злобу, тоску, чувство вины и отчаяния, и они ушли на глубину и скрылись черт знает где.
Водопад разбрызгивает вокруг воду, и спасатели провожают нас к скале.
Смотритель у ее основания предлагает нам полотенца, и Даша, дрожа, оборачивает им плечи.
– Как себя чувствуешь? – спрашивает она.
– Неплохо, – отвечаю я.
Мы не упоминаем то, как держались за руки и все такое, но я надеюсь, что теперь она точно понимает, к чему я клоню, если у нее оставались какие-либо сомнения. Мы поднимаемся наверх, вытираясь полотенцами, забираем свои вещи и одеваемся. Потом выходим из павильона через магазинчик сувениров, где я ловлю Дашу на том, что она подпевает песне по радио.
Пока она выбирает одну из открыток с надписью «Прощай!», я припираю ее к стенке.
– Ты заставила меня прыгнуть. Теперь моя очередь.
– Но я же прыгнула вместе с тобой.
– Я не об этом. Пойдем в тот подпольный клуб. Обреченные ходят туда потанцевать, попеть и расслабиться. Согласна?
17:01
Сейчас очередь в «Кладбище Клинта» не так велика, как прошлой ночью, когда я проезжала мимо по пути в Плутон. Не хочу даже думать о том, что это может означать: то ли что все уже зашли внутрь, то ли что все уже ушли и умерли. Это однозначно именно тот клуб, который нужен Даше.
– Странно заявляться в клуб в пять часов дня, – говорит Ксюша.
Тут у меня звонит телефон, и я готова поспорить, что это Кира, но вижу на экране тупую и уродливую аватарку Алтын.
– Плутонцы! Вот блин.
– Плутонцы? – спрашивает Ксюша.
– Ее лучшие друзья, – отвечает Даша, и хотя это описание ни на грамм не отражает того, кем они для меня являются, я не возражаю против такой формулировки. Просто безумие! Даже у Даши в глазах появляются слезы. Клянусь, я бы точно так же прослезилась, если бы ей сейчас позвонил папа.
Я отвечаю по фейстайму, отходя в сторону от очереди. Алтын и Бергер вместе, реально обалдевшие, что я ответила. Они так мне улыбаются, будто хотят вдвоем отвести меня в койку.
– ВИЛКА!
– Вашу мать, – говорю я.
– Ты жива, – говорит Алтын.
– А вы не за решеткой!
– Нас не могли держать долго, – говорит Бергер, отвоевывая себе место, чтобы ее тоже было видно. – Хорошо нас видишь?
– К чертям все это собачьим. Вилка, ты где? – Алтын прищуривается, рассматривая место у меня за спиной. Где сейчас находятся они сами, я тоже не имею понятия.
– Я у «Клинта». – Я нормально с ними попрощаюсь. Обниму их. – девки, сможете приехать сюда? Поскорее. – То, что я дожила до пяти часов, – гребаное чудо, но время истекает, в этом сомнений нет. Даша держит за руку Ксюшу, и я хочу, чтобы тут были и мои друзья. Все вместе.
– Не уходи из «Клинта», – встревает Бергер. – Мы будем там через двадцать минут. И вонять от нас будет тюрягой. – Забавно, как быстро Бергер вообразила себя закоренелым преступником.
– Я никуда не денусь. Я тут с подругой. Просто приезжайте, ладно?
– Только попробуй слинять, Вилка... – угрожающе говорит Алтын.
Я знаю, что она на самом деле имеет в виду. «Только попробуй умереть».
Я фотографирую вывеску «Кладбище Клинта» и в цвете загружаю фото в инстаграм.
Дарья
17:14
Этот день подарил мне чудеса.
Я нашла ее, Виолетту. Наши лучшие друзья будут рядом с нами в наш Последний день. Мы побороли свои страхи. И сейчас мы в клубе «Кладбище Клинта», который очень хвалят в сети; и, возможно, он станет для меня идеальным местом, если в ближайшие минуты я смогу преодолеть свои комплексы.
Судя по фильмам, которые я смотрела, вышибалы на фейсконтроле обычно невероятно упрямы и отличаются особо устрашающим видом, но в «Кладбище Клинта» на входе стоит девушка в кепке козырьком назад и приветствует гостей.
Она просит меня показать документы.
– Нам жаль терять вас, Дарья. Повеселитесь тут, ладно?
Кивнув, я бросаю немного мелочи в пластиковый контейнер для пожертвований и жду, пока Виолетта заплатит за себя и войдет. Девушка оглядывает ее с головы до ног, и меня бросает в жар. Но когда Виолетта догоняет меня и хлопает по плечу, щеки у меня горят уже совсем по-другому, так же как в тот раз в «Арене путешествий», когда она взял меня за руку перед прыжком.
За дверью грохочет музыка, и мы останавливаемся, чтобы подождать Ксюшу.
– Как себя чувствуешь? – спрашивает Виолетта.
– Вся на нервах и с нетерпением жду того, что случится внутри. В основном на нервах.
– Еще не пожалела, что спрыгнула со скалы?
– А ты что, пожалела?
– Нет.
– Тогда и я нет.
– Веселиться будешь?
– Не дави на меня, – говорю я. Между прыжком со скалы и весельем есть большая разница. Когда прыгаешь вниз, ничего уже не поделать, невозможно ведь зависнуть в воздухе. Но развлекаться и делать что-то новое перед незнакомцами, когда чувствуешь себя неловко, – это требует особой смелости.
– Я и не давлю, – говорит Виолетта. – Просто это наши последние часы на планете. Нужно использовать их так, чтобы умереть без сожалений. Но никакого давления.
Без сожалений. Она права.
Друзья стоят за моей спиной, когда я открываю дверь и захожу в новый для себя мир – и как же я сразу начинаю жалеть, что не проводила в нем каждую свободную минуту. Нас ослепляют вспышки света, мелькающие голубые, желтые и серые огни. Граффити на стенах подписаны Обреченными и их друзьями, иногда это последние следы, оставленные Обреченными на земле, нечто, что делает их бессмертными. Мы все конечны, и не важно, когда придет конец. Ничья жизнь не продлится вечно, но то, что мы после себя оставляем, делает нас живыми для других людей. И вот я смотрю на зал, переполненный людьми, Обреченными и их друзьями – и все они живут.
Моей ладони касается рука, но это не та же самая рука, которая схватила мою меньше часа назад. Это рука с историей. Рука, которую я держала в своей, когда родилась моя крестница, и многие утра и вечера после смерти Кости. Путешествие по миру внутри мира с Ксюшей стало для меня настоящим чудом, и то, что она рядом в этот миг – миг, который нельзя купить ни за какие деньги, – наполняет меня счастьем, несмотря на веские причины чувствовать душевный упадок. Виолетта подходит ко мне сбоку и обнимает одной рукой за плечи.
– Танцпол в твоем распоряжении, – говорит она. – И сцена тоже, когда будешь готова.
– Собираюсь с силами, – говорю я. Я просто обязана собраться.
На сцене сейчас подросток на костылях, который поет песню «Can't Fight This Feeling» и, как сказала бы Виолетта, отжигает вовсю. За ее спиной танцует несколько человек – друзья или незнакомцы, никто не знает, и всем все равно, – и это вселяет в меня силы и энергию. Думаю, эту энергию можно назвать свободой. Завтра рядом со мной не будет никого, кто сможет меня осудить. Никто не станет рассылать друзьям сообщений о какой-то придурковатой девушке без чувства ритма. И в этот момент осознание того, как глупо было вообще беспокоиться о таких вещах, оглушает меня, как удар по лицу.
Я тратила время и не веселилась, потому что волновалась о пустяках.
– Песню выбрала?
– Не-а, – говорю я. Мне много чего нравится: песни просто леры, пошлой молли.. «Born to Run» Брюса Спрингстина, папина любимая песня. Во всех этих песнях есть ноты, которые мне в жизни не взять, но останавливает меня вовсе не это. Я просто хочу, чтобы песня была правильная.
Меню над баром украшает изображение черепа и двух перекрещенных костей, и, что поразительно, череп улыбается. Надпись гласит: «Последний день для улыбок». Здесь продают только безалкогольные напитки, и это разумно: то, что кто-то из несовершеннолетних должен умереть, вовсе не значит, что им теперь можно продавать алкоголь.
– Возьмем чего-нибудь выпить? – предлагаю я.
Мы продираемся сквозь толпу, и, пока мы расчищаем себе путь, вокруг нас танцуют незнакомцы. Диджей вызывает к микрофону бородатого парня по имени Давид. Давид вразвалочку выходит на сцену и объявляет, что будет петь песню «A Fond Farewell» Эллиотта Смита. Не знаю, обречен этот парень или поет для друга, но голос у него очень красивый.
Мы подходим к бару.
Я не в настроении пить моктейль под названием «Виноградный погост». А тем более «Побег смерти».
Ксюша заказывает моктейль «Терминатор» рубиново-красного цвета. Заказ приносят очень быстро. Она делает глоток и морщится, как будто съела пригоршню кислых конфет.
– Хочешь попробовать?
– Нет, спасибо, – отвечаю я.
– Жаль, что туда не капнули чего покрепче, – вздыхает Ксюша. – Не хочу быть трезвой, когда тебя потеряю.
Виолетта заказывает газировку, и я поступаю так же.
Когда все мы уже держим напитки в руках, я поднимаю свой бокал:
– За то, чтобы мы улыбались, пока еще можем.
Мы чокаемся, и Ксюша прикусывает дрожащую губу, а Виолетта, как и я, улыбается.
Она разрывает наш тесный кружок и становится так близко ко мне, что ее плечо упирается в мое. Из-за громкой музыки и смеха посетителей ему приходится говорить прямо мне в ухо.
– Это твоя ночь, Даш. Я серьезно. Утром ты пела песню папе и прервалась, когда я вошла. Пойми, никто не будет тебя осуждать. Ты все время себя сдерживаешь, но пора сделать шаг вперед.
Парень по имени Давид допевает свою песню, все начинают аплодировать, и это не какие-нибудь жидкие хлопки. Можно подумать, только что выступила настоящая рок-легенда.
– Видишь? Народ просто хочет видеть, что тебе весело и ты отрываешься.
Я улыбаюсь и тянусь к ее уху.
– Тебе придется петь со мной. Выбирай песню. –
Виолетта кивает, и мы соприкасаемся головами.
– Хорошо. «FSU». Мы справимся?
Мне очень нравится эта песня.
– Еще как.
Я прошу Ксюшу последить за нашими напитками, и мы с Виолеттой идем к диджею, чтобы заказать песню. Пока мы пробираемся к пульту, девушка турецкой внешности по имени Жасмин поет песню «Before the Night» Патти Смит, и меня поражает, как столь миниатюрный человек может так удерживать внимание и заводить публику. Брюнетка с широкой улыбкой заказывает следующую песню и отходит. Я тоже называю диджею песню, и он хвалит наш выбор. Я немного покачиваюсь из стороны в сторону под выступление Жасмин и двигаю головой в такт музыке, когда это уместно. Глядя на меня, Виолетта улыбается, и я, смутившись, прекращаю свой танец.
А потом жму плечами и снова начинаю танцевать.
В этот раз мне нравится, что на меня смотрят.
– Вот она жизнь, Виолетт, – говорю я. – Я наслаждаюсь ею. Здесь и сейчас.
– И я. Спасибо, что написала мне в «Последнем друге», – говорит Виолетта.
– Спасибо, что стала лучшей последней подругой для такой, как я.
На сцену вызывают ту самую брюнетку, и она начинает петь «Try a Little Tenderness» Отиса Реддинга. Мы следующие на очереди и стоим у липких ступеней, ведущих на сцену. Когда песня Бекки подходит к концу, мои нервы наконец не выдерживают. Мы ведь следующие. Но не успеваю я собраться с духом, как диджей объявляет: «На сцену приглашаются Виолетта и Дарья». За сегодняшний день я прожила целую жизнь, и теперь пора выходить на бис.
Виолетта взбегает по ступенькам, и я иду следом. та брюнетка желает мне удачи и улыбается милейшей улыбкой; я надеюсь, что она не Обреченная, а если это так – пусть умрет, ни о чем не сожалея. Я кричу ей в ответ: «Отлично спела!» – и отворачиваюсь. Песня у нас довольно длинная, поэтому Виолетта выносит на центр сцены два стула, и это верное решение: пока я иду к одному из них, у меня дрожат колени. Прожектор светит мне прямо в глаза, в ушах звенит. Я сажусь рядом с Виолеттой; диджей просит кого-то передать нам микрофоны, и я сразу ощущаю прилив сил, как будто мне вручили Экскалибур, когда моя армия проигрывала важную битву.
При первых аккордах толпа начинает радостно кричать, как будто это наша собственная песня, как будто они знают, кто мы такие. Виолетта сжимает мою руку, а потом отпускает ее.
– 1 shot, 2 shot, 3 shot, 4..– начинает он, – Fuck it up, I wanna see the bodies hit the floor.
– 5 shot, 6 shot, 7 shot, 8
We don't give a fuck, we burning down the whole place – подключаюсь я. Глаза наполняются слезами. По лицу разливается тепло, нет, жар. Я вижу, что Ксюша покачивается из стороны в сторону. Если бы это был сон, он не смог бы передать силы и глубины этого момента.
– Fuck shit up, I wanna fuck shit up, I wanna fuck shit up
I wanna what?
Атмосфера в зале меняется. И дело не только в том, что меня охватывает неожиданная уверенность в себе – нет. Песня достаточно дерзкая для обреченных которые совсем скоро умрут, но кого это вообще волнует? Некоторые Обреченные подпевают нам, и я уверена, что, если бы здесь можно было пользоваться зажигалками, все бы их сейчас достали. Кто-то громко подпевает, кто-то улыбается с закрытыми глазами, и я надеюсь, что в этот момент все они вспоминают только самое лучшее.
Песня заканчивается, я перевожу дух и вдыхаю гром аплодисментов, вдыхаю любовь публики, которая дает мне силы схватить за руку Виолетты, пока та отвешивает поклоны. За руку же я увожу ее со сцены и, когда мы оказываемся за кулисами, смотрю ей в глаза, а она улыбается, как будто знает, что сейчас произойдет. И она совершенно права.
Я целую девушку, которая подарила мне жизнь в день, когда мы обе должны умереть.
– Наконец-то! – говорит Виолетта, когда я позволяю ей перевести дыхание, и теперь уже она целует меня. – Чего ты так долго ждала?
– Я знаю, знаю. Прости. Я знаю, что времени терять нельзя, но я должна была убедиться, что ты именно такая, какой мне показалась. Твоя дружба – это лучшее, что принесла мне смерть. – Никогда бы не подумала, что найду того, кому смогу сказать такие слова. Они общие – и в то же время очень личные, словно тайна, которой хочется поделиться со всем светом, и, по-моему, именно это чувство мы все ищем. – И даже если бы я так и не поцеловала тебя, ты уже подарила мне жизнь, о которой я всегда мечтала.
– Ты тоже мне помогла, – говорит Руфус. – Блин, в последние месяцы я ходила такой потерянной... Особенно вчера ночью. Я ненавидела свои сомнения и свою озлобленность. Но ты подставила мне самое крепкое в мире плечо и помогла снова найти себя. Эй, ты сделала меня лучше.
Я хочу снова поцеловать ее, но ее взгляд вдруг ускользает куда-то за пределы сцены, в толпу посетителей. Виолетта сжимает мою руку.
Ее улыбка становится шире.
– А вот и плутонцы.
Виолетта
17:39
Я хочу и дальше держать Дашу за руку, но нужно пойти обняться с моими корешами. Я пробираюсь сквозь толпу, отодвигая в сторону Обреченных и всех прочих посетителей клуба, чтобы скорее добраться до плутонцев. Мы все будто нажали на паузу, а потом в одну и ту же секунду включились, как четыре автомобиля, рвущиеся вперед, едва загорается зеленый свет. Мы обнимаемся все вместе нашим фирменным плутонским объятием, о котором я мечтала больше пятнадцати часов, с тех самых пор, как сбежала с собственных чертовых похорон.
– Я люблю вас, – говорю я. – От тебя не пахнет тюрягой, Бергер.
– Жаль, ты не увидишь, какую татуху я набью, – говорит Бергер. – Такого дерьма мы повидали...
– Ну, вот именно дерьма мы как раз не видели, – замечает Алтын.
– Ну и дерьмовые же из вас преступники, – смеюсь я.
– И ведь даже на домашний арест не посадили, – добавляет Кира. – Стыдобища.
Мы разжимаем объятье, но стоим очень близко, как будто толпа вынуждает нас прижиматься друг к другу. Все трое друзей смотрят на меня, не отрывая глаз: Бергер так, будто хочет погладить меня по голове, Алтын – как будто увидела привидение, Кира – будто хочет обнять меня еще раз. Я не позволяю Бергер относиться ко мне как к щенку и не кричу «Бу!» в лицо Алтын, но делаю шаг вперед и крепко обнимаю Киру.
– Прости, Кир, – говорю я. Я и не знала, насколько мне будет стыдно, пока не увидела ее лицо. – Нельзя было так от тебя отгораживаться. Уж точно не в Последний день.
– Ты тоже меня прости, – говорит Кирв. – Мне важна только одна команда, и мне стыдно, что я пыталась играть за обе. У нас непростительно мало времени, но ты всегда будешь для меня важнее. Даже после...
– Спасибо за эти слова, – говорю я.
– Прости, что пришлось произносить такие очевидные вещи, – говорит Кира.
– Все в порядке, – отвечаю я.
Я знаю, что помогла Даше зажить своей жизнью, но и она помогла мне. Помогла вернуться в форму. Я хочу, чтобы меня помнили за то, какая я прямо сейчас, а не за то, какую идиотскую ошибку я совершила. Я оборачиваюсь и вижу, что Даша и Ксюша стоят рядом плечо к плечу. Я беру Дашу за локоть и подвожу к нашей компании.
– Это моя подруга, Даша, – говорю я. – А это ее лучшая подруга, Ксюша.
Плутонцы жмут руки Даше и Ксюше. Наши солнечные системы сталкиваются.
– Вам страшно? – спрашивает Кира нас обоих.
Я хватаю Дашу за руку и киваю.
– Игра скоро подойдет к концу, но мы уже выиграли.
– Спасибо, что позаботился о нашем друге, – говорит Алтын.
– Вы оба можете считать себя почетными плутонцами, – добавляет Бергер. Она поворачивается к Алтын и Кире. – Надо бы нам сделать такие значки.
Я пошагово рассказываю плутонцам о своем Последнем дне и посвящаю их в историю о том, как мой инстаграм вновь обрел цвет.
– Нам пора вон туда, так ведь? – Кира кивает на танцпол.
– Вперед! – Даша произносит это раньше меня.
Дарья
17:48
Я хватаю Виолетту за руку и веду за собой на танцпол. В этот момент на сцену поднимается чернокожий парень по имени Крис и объявляет, что собирается спеть песню собственного сочинения под названием «Конец». Это рэп о прощании с близкими, кошмарах, от которых хочется очнуться, о неизбежной хватке Смерти. Если бы я не стояла сейчас рядом с Виолеттой и нашими близкими, я, наверное, ужасно бы затосковала. Но вместо этого мы все танцуем, хотя я и представить себе не мог, что буду не просто танцевать, а делать это с человеком, который бросил мне вызов и заставил меня жить.
Ритм пульсирует во мне, и я по примеру остальных качаю головой в такт и двигаю плечами. Виолетта танцует «харлем шейк» – то ли чтобы впечатлить меня, то ли чтобы рассмешить – и достигает сразу обеих целей, потому что сейчас она светится уверенностью, и это потрясающе. Мы сокращаем расстояние между нами, и, хотя наши руки по-прежнему либо прижаты к телу, либо болтаются в воздухе, все равно танцуем вплотную друг к другу. Не всегда синхронно, но кому какое дело. Танцпол наводняют новые гости, а мы продолжаем соприкасаться. Вчера Даша пришла бы в ужас от клаустрофобности такого положения, но теперь? Пожалуйста, оставьте меня здесь.
Песня сменяется следующей, суперэнергичной, но Виолетта останавливает меня и кладет руку мне на бедро.
– Потанцуй со мной.
А я думала, мы уже танцуем.
– Я делаю что-то не так?
– Нет, все прекрасно. Я имею в виду медляк.
Ритм успел еще ускориться, но мы кладем руки друг другу на плечи и талию. Я слегка впиваюсь пальцами в Виолетту, впервые к кому-то так прикасаясь. Мы двигаемся медленно, и из всего, что мы сегодня пережили вместе, самое сложное – смотреть сейчас в глаза Виолетты. Этот момент с легкостью занимает почетное первое место среди самых интимных за всю мою жизнь. Виолетта наклоняется к моему уху, и я оказываюсь в странном положении: с одной стороны, я испытываю облегчение, что она не смотрит на меня в упор, а с другой – уже скучаю по ее глазам и взгляду, в котором читается, что я хороша сама по себе. Виолетта говорит:
– Как жаль, что у нас так мало времени... Я хочу кататься на великах по пустым улицам и спускать тысячи рублей на игровые автоматы, а еще усадить тебя на паром, чтобы угостить своим любимым фруктовым льдом с сахарным сиропом.
Теперь я тянусь к ее уху.
– Я хочу, чтобы мы поехали на пляж, где я гналась бы за тобой по берегу и мы скакали бы под дождем вместе с нашими друзьями. Но не меньше хочу и спокойных вечеров – болтать о всякой чепухе и смотреть дурацкие фильмы. – Я хочу, чтобы у нас была своя история, нечто более длительное, чем то крошечное окошко во времени, которое нам довелось провести вместе. Я хочу долгого будущего, но очевидное подкашивает мне ноги. Я прислоняюсь лбом ко лбу Виолетты, с нас обоих течет пот. – Мне нужно поговорить с Ксюшей. – Я снова целую Виолетту, и мы начинаем продираться сквозь толпу. Она держит меня за руку и идет сзади по коридору из людей, который я для нас расчищаю.
Ксюша видит, что мы держимся за руки, и ровно в этот момент Виолетта отпускает меня, и я беру за руку Ксюшу и увожу к туалетам, где немного потише.
– Только не бей, – говорю я, – но, похоже, я влюбилась в Виолетту, а она в меня. Прости, что никогда не говорила, что могу запасть на кого-то вроде Виолетты. Думаю, я не зря ждала. Мне нужно было нечто большое и прекрасное, чтобы сделать официальное заявление. И вот она Виолетта.
Ксюша поднимает руку.
– Я все еще хочу тебя поколотить, Даша Добренко. – Но вместо этого она обнимает меня. – Не знаю, что за эта Виолетта, и не уверена, что ты сама хорошо ее узнала всего за один день, но...
– Я не в курсе подробностей ее прошлого. Но, по-моему, Виолетта успела показать мне за один день гораздо больше, чем я заслуживаю. Не знаю, понятно ли я выражаюсь.
– Как я буду тут без тебя?
Такие вопросы на засыпку – причина, почему я не хотела никому говорить, что умираю. Есть вопросы, на которые я не могу ответить. Я не могу сказать, как вы справитесь без меня. Не могу сказать, как меня оплакивать. Не могу убедить вас не чувствовать вины, если вы забудете годовщину моей смерти или вдруг поймете, что проходят дни, недели, месяцы – а вы обо мне не вспоминаете.
Я просто хочу, чтобы вы жили.
На стене я замечаю кучу разноцветных маркеров, висящих на резиновых шнурках. Большинство из них высохли. Я нахожу среди них один рабочий дерзкого оранжевого цвета и встаю на цыпочки, чтобы дотянуться до свободного места, на котором пишу: ЗДЕСЬ БЫЛА ДАША, И КСЮША, КАК ВСЕГДА, БЫЛА РЯДОМ С НЕЙ.
Я обнимаю Ксюшу.
– Пообещай, что будешь в порядке.
– Это было бы колоссальным преувеличением.
– Прошу, соври, – говорю я. – Ну же, скажи, что будешь продолжать двигаться вперед. Маша нуждается в тебе на все сто процентов, и мне важно знать, что тебе хватит сил позаботиться о будущем мировом лидере.
– Черт, я не могу...
– Что-то случилось, – говорю я. Сердце готово выпрыгнуть из груди. Кира стоит между компанией Виолетты и плутонцев и тремя парнями, которые что-то выкрикивают ей через плечо. Ксюша хватает меня за руку, как бы пытаясь оттащить назад, чтобы спасти мне жизнь, пока я не вмешалась в происходящее. Она боится, что я умру у нее на глазах, и я тоже этого боюсь. Парень пониже с разбитым лицом вынимает пистолет. Но кто готов вот так, в открытую, пристрелить Виолетту?
Тот, на кого она напала.
Все замечают пистолет, и в клубе начинается хаос. Я бегу к Виолетте, посетители врезаются в меня на пути к двери. Меня сбивают с ног, кто-то наступает на меня – вот так я и погибну, за минуту до того, как Виолетту застрелят из пистолета, а может быть, даже в ту же самую минуту. Ксюша кричит, чтобы все остановились и отошли, а потом помогает мне подняться. Выстрелов пока не слышно, но все теснятся подальше от образовавшегося кружка. Сквозь эту давку невозможно пробраться, я не смогу приблизиться к Виолетте, не смогу прикоснуться к ней, пока она все еще жива.