9
Виолетта
09:41
Мы натыкаемся на семь заброшенных таксофонов в какой-то канаве под шоссе, ведущим на север к мосту.
– Пойдем посмотрим.
Даша уже готова воспротивиться, но я поднимаю вверх указательный палец и быстро пресекаю ее порыв.
Потом бросаю велик на землю, и мы лезем в дыру в заборе из сетки-рабицы. Здесь и ржавые трубы, и битком набитые мусорные мешки, воняющие тухлятиной и дерьмом, и следы почерневшей жвачки, обвивающей таксофоны. А еще здесь граффити: бутылка пепси насмерть избивает бутылку кока-колы. Я фотографирую его, выкладываю в инстаграм и отмечаю Алтын, чтобы она знала, что в свой Последний день я думал о ней.
– Тут как будто кладбище, – говорит Даша и поднимает с земли пару кроссовок.
– Если там внутри пальцы ног, валим, – говорю я.
Даша исследует содержимое кроссовок.
– Пальцев или других частей тела не наблюдаю. – Она роняет обувь на землю. – В прошлом году я встретила на улице одного парня без обуви. У него из носа шла кровь.
– Бездомного?
– Нет. Причем наш ровесник. Его избили, а потом у него отняли кроссовки. Я отдала ему свои.
– Ну разумеется, – говорю я. – Таких, как ты, на свете больше нет.
– Да не, я не напрашивалась на комплимент. Прости. Любопытно просто, как у него сейчас дела. Хотя сомневаюсь, что узнала бы его. У него все лицо было в крови. – Даша мотает головой, как будто хочет прогнать воспоминание.
Я наклоняюсь и рассматриваю один из лежащих на боку таксофонов. Синим маркером на том месте, где раньше была телефонная трубка, написано: «Я СКУЧАЮ ПО ТЕБЕ, ЛИНА. ПЕРЕЗВОНИ».
Лине вообще-то сложновато перезвонить тебе, Человек, если самого телефона нет.
– Какая безумная находка, – говорю я и вся сияю, переходя к следующему таксофону. – Я чувствую себя Индианой Джонсом.
Даша молча улыбается, глядя на меня.
– Что?
– Я эти фильмы запоем смотрела, когда была ребенком, – говорит она. – Но только сейчас об этом вспомнила. – И она рассказывает мне, как ее папа прятал сокровище в квартире. А сокровище всегда было одним и тем же: банкой с двадцатипятицентовиками, которые они использовали в прачечных. Даша надевала ковбойскую шляпу из костюма шерифа Вуди, а вместо лассо использовал шнурок. Каждый раз, когда она подбиралась ближе к банке, ее папа надевал мексиканскую маску, которую ему подарил сосед, и швырял Дашу на диван для грандиозной битвы.
– Как круто! По рассказам твой папа клевый.
– Мне повезло, – говорит Даша. – Однако я затмила твой лучик радости. Извини.
– Не, все нормально. Это ведь не какое-то событие вселенского масштаба. Я ж не собиралась разразиться пламенной речью о том, что исчезновение таксофонов с улиц – начало всемирного разлада или еще какой-нибудь чепухи. Просто смотрится охеренно. – Я делаю несколько фото на телефон. – Но все же удивительно, да? Платные таксофоны скоро перестанут существовать. А я не знаю ни единого номера наизусть.
– Я помню только номера папы и Ксюши, – говорит Даша.
– Хорошо хоть я не за решеткой, было бы совсем отвратно. А так знаю я чей-то номер или не знаю – уже не важно. Нам никогда не оказаться в двадцати четырех рублей от звонка кому-нибудь. – Я поднимаю телефон. – Я даже пользуюсь не настоящим фотоаппаратом. Пленочные камеры тоже скоро исчезнут с лица земли, вот увидишь.
– А за ними почтовые отделения и написанные от руки письма, – говорит Даша.
– Кинопрокаты и DVD-плееры, – добавляю я.
– Городские телефоны и автоответчики, – продолжает она.
– Газеты, – подхватываю я. – Настенные и наручные часы. Уверен, кто-нибудь сейчас разрабатывает девайс, с помощью которого мы могли бы автоматически знать время.
– Бумажные книги и библиотеки. Они исчезнут еще не скоро, но в конечном счете это все равно произойдет, так ведь? И нельзя забывать о животных, находящихся под угрозой исчезновения.
О них-то я как раз и забыла.
– Ты права. Совершенно права. Все проходит, всё и вся сходит на нет. Человечество в дерьме. Мы думаем, мы такие неубиваемые и вечные, потому что мыслим и можем о себе позаботиться в отличие от таксофонов или книг, но, держу пари, динозавры тоже думали, что вечно будут у руля.
– Мы не действуем, – говорит Даша. – Мы только реагируем, стоит нам осознать, что часики тикают. – Она показывает пальцем на себя. – Экспонат номер один.
– Думаю, потому мы следующие в списке, – говорю я. – И исчезнем раньше, чем газеты, настенные и наручные часы и библиотеки. – Вместе с Дашей я пролезаю обратно через забор и оборачиваюсь. – Но ты ведь в курсе, что и городскими телефонами никто уже не пользуется?
Дарья
10:12
– Я знаю, что предлагать еще какие-то идеи мне нельзя...
– Ну-ка, ну-ка, – говорит Виолетта. Она едет на велосипеде рядом со мной. Она и меня хотела опять поставить на эту гиблую подножку, но я, как и раньше, отказалась. Однако я не могла позволить своей паранойе помешать ей ехать самой. – Что придумала?
– Я хочу пойти на кладбище, на могилу моей мамы. Я знаю ее только по рассказам папы, но мне хотелось бы провести какое-то время с ней, – говорю я. – Кладбище таксофонов, кажется, сделало свое дело. – Отец обычно ходил на могилу мамы один, потому что я слишком нервничала. – Если, конечно, ты не хочешь заняться чем-то другим.
– Ты на самом деле хочешь пойти на кладбище в день, когда сама умрешь?
– Да.
– Я не против. Что за кладбище?
– Недалеко от района, в котором выросла моя мама.
Нам нужно сесть на поезд и от станции ехать до нужной нам станции.
Мы проходим мимо какого-то магазинчика, и Виолетта хочет в него заскочить.
– Что тебе нужно? – спрашиваю я. – Вода?
– Просто зайдем, – говорит Виолетта. Она катит велосипед вдоль прохода и останавливается у стойки с игрушками. Здесь водные пистолеты, глина для лепки, фигурки супергероев, мячи, ластики с разными запахами и наборы конструкторов «Лего». Один из таких наборов Виолетта и берет с полки. – Готово.
– Что-то я запуталась...
– Готовься, архитектор. – Виолетта идет к кассе. – Покажешь мне, на что способна. – Я улыбаюсь этому маленькому чуду, чуду, которое я даже не подумала бы подарить себе сама. Я достаю кошелек, но она отмахивается. – Не, это мой подарок. Отплачу тебе за идею с инстаграмом.
Виолетта покупает «Лего», и мы выходим на улицу. Потом кладет целлофановый пакет к себе в рюкзак и идет пешком рядом со мной. Она рассказывает, как всегда хотела иметь домашнего питомца, но не собаку и не кошку, потому что у ее мамы на них была жуткая аллергия, а кого-нибудь крутого вроде змеи или кролика. Мне нравятся обе эти идеи, главное, чтобы змее и кролику не пришлось жить в одной комнате.
Так мы доходим до станции. Виолетта подхватывает велосипед и спускается с ним по лестнице, после чего мы быстро проскальзываем на платформу и запрыгиваем в поезд А за секунду до отправления.
– Четко мы, – говорю я.
– Могли бы добраться сюда быстрее, если бы ехали на велике, – шутит Виолетта. Или думает, что шутит.
– До кладбища и на катафалке можно быстро доехать.
Этот поезд, как и тот, в котором мы ехали ночью, почти пуст: в вагоне не больше дюжины пассажиров. Мы садимся спиной к постеру «Арены путешествий».
– В каких городах или странах ты хотела бы побывать? – спрашиваю я.
– Да в куче всяких. Всегда мечтала поделать что-нибудь прикольное, например покататься на серфе в Марокко, полетать на дельтаплане в Рио-де-Жанейро, а еще, может, поплавать с дельфинами в Мексике. Заметь: с дельфинами, не с акулами, – отвечает Виолетта. Чувствую, переживи мы сегодняшний день, она долго бы еще подшучивала над Обреченными, которые плавают с акулами. – Но еще я хотела бы фотографировать совершенно случайные места со всего света, которые не получают должного признания из-за того, что история у них не такая эпичная, как, скажем, у Пизанской башни или Колизея, но при этом они все равно обалденные.
– Классная идея. Как думаешь...
Свет в вагоне мигает, и всё замолкает, даже шум вентиляторов. Мы под землей – и в кромешной темноте. Над нашими головами проносится голос машиниста, который сообщает, что произошел небольшой перебой в подаче электричества и скоро система снова будет запущена. Где-то плачет маленький мальчик, и какой-то мужчина ругается по поводу очередной задержки поезда. Но я нутром чую: что-то здесь капитально не так. У нас с Виолеттой есть проблемы посерьезнее опозданий. Я не заметила подозрительных личностей в вагоне, но теперь мы тут застряли. Кто угодно может пырнуть нас ножом, и никто об этом не узнает, пока не включится свет.
Я придвигаюсь к Виолетте, прижимаюсь к ней бедром и заслоняю своим телом, как щитом. Может быть, мне удастся выиграть для Виолетты немного времени, чтобы она успел повидаться с плутонцами, если их сегодня освободят. Может, я даже смогу защитить ее от смерти, может, умру настоящим героем, может, Виолетта станет исключением из непогрешимой статистики Отдела Смерти.
Рядом со мной что-то светится в темноте, как фонарик.
Это татуированная достала телефон.
Я тяжело дышу, сердце бешено колотится, и мне не становится легче, даже когда Виолетта массирует мне плечо.
– Эй, всё в полном порядке. Такое постоянно случается.
– Не постоянно, – говорю я. Задержки – да, но выключение света в метро – не такое уж частое явление.
– Ты права, не постоянно. – Она лезет в рюкзак, вынимает конструктор и высыпает горсть деталей мне на колени. – Вот. Построй что-нибудь, Даш.
Не знаю, оттого ли она просит меня что-нибудь создать, что, подобно мне, ждет неизбежного, – но делаю как велено. Сердце все еще громко стучит, однако, взяв в руки первую деталь, я перестаю дрожать. Я пока понятия не имею, что пытаюсь сделать, но позволяю пальцам бесцельно строить основание из крупных деталей, потому что свет мобильника в полной темноте вагона кажется настоящим прожектором.
– А ты куда хотела бы съездить? – спрашивает Виолетта.
Этот вопрос и темнота душат меня.
Как жаль, что я не была достаточно смелой, чтобы путешествовать. Теперь, когда у меня нет времени никуда ехать, я хочу побывать везде. Потеряться в пустынях Саудовской Аравии; убегать от летучих мышей под мостом Конгресс-авеню в Остине, штат Техас; провести ночь на острове Хасима, в заброшенном японском центре угледобычи, известном также как Остров-Призрак; проехать по Дороге Смерти в Таиланде, ведь даже несмотря на название оставался бы шанс, что я выживу среди отвесных скал и шатких деревянных мостов. И во многих других местах. Я хочу взобраться на все горы на свете, проплыть по каждой в мире реке, исследовать все пещеры, пересечь все мосты, пробежать по всем пляжам, посетить все города, все страны на Земле. Абсолютно все. Нельзя было просто смотреть документалки и видеоблоги об этих местах.
– Я бы поехала куда угодно, лишь бы почувствовать адреналин, – отвечаю я. – Летать на дельтаплане в Рио – звучит шикарно.
Закончив свою конструкцию наполовину, я понимаю, что именно строю. Это убежище. Оно напоминает мне о доме, месте, где я пряталась от радостей жизни, и все-таки я осознаю обратную сторону медали. Я знаю, что мой дом оберегал меня от смерти, и благодаря ему я прожила столько, сколько прожила. И не просто прожил, а была счастлива. Дом ни в чем не виноват.
Когда я наконец заканчиваю, Виолетта все вещает о том, как родители чуть не назвали ее Ритой в честь маминой любимой какой-то там актрисы, мои веки вдруг тяжелеют, голова опускается, но я резко вздрагиваю и просыпаюсь.
– Прости. Мне не скучно. Мне нравится с тобой болтать. Я, э-э, я просто очень устала. Выдохлась. Знаю, засыпать нельзя, потому что времени нет. – Но этот день в самом деле высосал из меня все силы.
– Прикрой ненадолго глаза, – говорит Виолетта. – Мы пока никуда не едем, так что с тем же успехом можешь передохнуть. Я тебя разбужу, когда доберемся до кладбища. Обещаю.
– Тебе тоже надо поспать, – замечаю я.
– Я не устала.
Это неправда, но я уверена, что она будет отпираться до последнего.
– Хорошо.
Я откидываю голову на спинку сиденья, держа на коленях свое игрушечное убежище. Мобильник больше не светит на меня, но взгляд Виолетты я на себе по-прежнему ощущаю. Хотя, скорее всего, мне это просто мерещится. Поначалу становится даже как-то неловко, но потом я расслабляюсь. Права я или нет, чувство у меня такое, словно мой личный ангел-хранитель теперь за мной наблюдает.
Мой Последний друг здесь надолго.
Виолетта
10:39
Я хочу сфотографировать, как Даша спит.
Звучит жутковато, согласна. Но мне нужно обессмертить это мечтательное выражение лица. Черт. Звучит не менее крипово. А еще я хочу запечатлеть само мгновение. Как часто вы оказываетесь в метро во время отключения электричества, да еще и в компании восемнадцатилетнего парня с «Лего»-домиком, едущего на кладбище посетить могилу своей мамы? Вот именно. Такое фото достойно инстаграма.
Я встаю, чтобы взять общий план, направляю камеру телефона в темноту и фотографирую. Вспышка ослепляет. Через секунду – не шучу – в вагон возвращается свет, снова начинают работать вентиляторы, и поезд продолжает движение.
– Я волшебник, – бормочу я. Без дураков, в свой Последний день я обнаружил в себе суперспособности. Вот бы кто-нибудь снял этот момент на видео. Я стала бы бешено популярной.
Фото получилось клевое. Загружу его, как только поймаю сеть.
Хорошо, что я успела сфотографировать спящую Дашу чуть раньше, потому что ее лицо начинает двигаться, а левый глаз – дергаться. Она выглядит взволнованным и тяжело дышит. Ее трясет... Твою мать, а вдруг она эпилептик? Она мне ничего такого не говорила, но мало ли. Надо было спросить. Я уже готова обратиться к пассажирам вагона, может, кто-то знает, что делать в случае эпилептического припадка, но Даша вдруг произносит «Нет» и повторяет это слово вновь и вновь.
ей снится кошмар.
И тогда я сажусь рядом и хватаю ее за предплечье, чтобы спасти от страшного сна.
Дарья
10:42
Виолетта будит меня, тряся за руку.
Я уже не на горе. Я снова в вагоне метро. Свет включился, и поезд продолжает движение.
Я делаю глубокий вдох и поворачиваюсь к окну, будто в самом деле ожидаю увидеть, как в меня летят валуны и обезглавленные птицы.
– Дурной сон?
– Мне приснилось, что я катаюсь на лыжах.
– Из-за меня, сто проц. Так что случилось во сне?
– Все началось с того, что я спускалась по детскому склону.
– Склону для начинающих?
Я киваю.
– Но потом он резко стал крутым, холмы покрылись льдом, а я потеряла лыжные палки. Повернулась, чтобы посмотреть, где они, и увидела, что прямо на меня мчится валун. Его грохот становился все громче и громче, и я решил было броситься в сторону и нырнуть в сугроб, но меня охватила паника. Тогда я попробовала скатиться вниз по склону, у подножия которого вдруг появилось вот это мое убежище из «Лего», только огромное, как коттедж, однако мои лыжи внезапно исчезли, и я круто полетела с горы, а пока падала вниз, над моей головой кружились безголовые птицы.
Виолетта ухмыляется.
– Это не смешно, – говорю я.
Она подвигается ближе ко мне и стукается своей коленкой о мою.
– Все будет в порядке. Обещаю, тебе не придется сегодня беспокоиться о валунах, готовых пробить тебе голову, или падениях со снежного склона.
– А как насчет всего остального?
Виолетта пожимает плечами.
– Почти уверена, что безголовых птиц ты тоже не встретишь.
Погано, что мне больше никогда не приснятся сны.
А ведь последний сон в моей жизни даже не был хорошим.
11:32
Когда мы заходим на территорию кладбища, небо затягивают облака. В последний раз я была здесь в двенадцать лет, в День матери, так что, хоть убей, не помню, какой из входов ближайший до маминой могилы. Судя по всему, нам придется немного поблуждать. Ветерок доносит до нас запах свежескошенной травы.
– Странный вопрос: ты веришь в жизнь после смерти? – спрашиваю я.
– Ничего странного, мы же умираем, – говорит Виолетта.
– Точно.
– Странный ответ: я верю сразу в две жизни после смерти.
– Две?
– Две.
– Какие?
Мы идем между надгробиями – одни из них настолько стары, что имен уже не разобрать, а над другими установлены такие высокие кресты, что они напоминают мечи в камнях, – и под огромными дубами Виолетта рассказывает мне свою теорию загробной жизни.
– Я думаю, мы уже мертвы. Не все, только Обреченные. Вся эта тема с Отделом Смерти кажется слишком сказочной для правды. Знать, когда придет Последний день, чтобы прожить его правильно? Чистая фантастика. Первая загробная жизнь наступает, когда Отдел Смерти предлагает нам прожить день, зная, что он последний. Так мы можем выжать из него все до капли, а потом, считая, что остались живы, без сожалений войти в свою вторую – и последнюю – жизнь после смерти. Понимаешь?
Я киваю.
– Интересная идея. – Ее представления о загробной жизни определенно любопытнее и продуманнее, чем представления моего папы. Папа верит в стандартный поднебесный остров с золотыми воротами на входе. И все же банальная загробная жизнь лучше, чем полное ее отсутствие, в которое верит Ксюша. – Но разве не было бы круче, если бы мы уже сейчас знали, что мертвы, и не проживали последний день в страхе, гадая, как это случится?
– Нет. – Виолетта объезжает памятник в виде каменного херувима. – Так теряется основная цель. Все должно быть как по-настоящему: риск должен пугать, прощание с близкими – даваться тяжело. В противном случае останется привкус дешевизны, как после «Жизни в моменте». Если прожить его правильно, одного дня будет достаточно. Если же мы останемся на подольше, то превратимся в привидения, которые преследуют и убивают живых, а себе такого никто не пожелает.
Мы смеемся возле чужих могил, и, даже несмотря на то что разговариваем мы о жизни после смерти, я на мгновение забываю, что в конечном счете мы оба окажемся именно здесь.
– А какой следующий уровень? Тебя сажают на лифт и отправляют выше?
– Не-а. Твое время истекает, и ты, ну, не знаю, как-то затухаешь или типа того, а потом снова появляешься на небесах, как любят называть это место верующие. Я не религиозна. Я просто верю, что существует какой-то создатель-инопланетянин и место, где тусуются мертвые, но не хочу называть это Богом и раем.
– Согласна. По поводу Бога я думаю точно так же. – А может быть, теория Виолетты верна и в остальном. Может быть, я уже мертва и теперь, в качестве вознаграждения за то, что осмелилась попробовать нечто новое, проведу свой Последний день с человеком, способным изменить мою жизнь. Может быть. – А как выглядит второй уровень твоей загробной жизни?
– Там все то, чего хочет человек. Нет ограничений. Если ты веришь в ангелов, нимбы и псов-призраков – ну клево. Если хочешь летать – пожалуйста, летай. Если хочешь вернуться в прошлое – давай, отрывайся.
– А ты много об этом думала, – замечаю я.
– Это все ночные разговоры с плутонцами, – объясняет Виолетта.
– Я надеюсь, что реинкарнация на самом деле существует, – говорю я.
Я уже осознаю, что одного этого дня не хватит, чтобы все исправить. Одной жизни мне явно недостаточно. Я касаюсь надгробий, гадая, реинкарнировался ли кто-нибудь из похороненных под ними людей. Может, я и есть один из них. Если так, Себя-из-прошлого я подвела.
– Я тоже надеюсь. Мне хотелось бы иметь еще одну попытку, но я не сильно на нее рассчитываю. А что, по-твоему, представляет собой жизнь после смерти?
Впереди я замечаю крупный надгробный камень, который напоминает бледно-голубой заварочный чайник. Я знаю, что могила моей мамы в нескольких рядах от него. Когда я была помладше, то воображала, что это надгробие не что иное как лампа с джинном. Но сколько бы я ни желала, чтобы мама вернулась и наша семья снова стала полной, ничего не получалось.
– Для меня это такой домашний кинотеатр, в котором ты можешь пересматривать всю свою жизнь от начала до конца. И вот, скажем, мама приглашает меня в свой кинотеатр – и я могу посмотреть ее жизнь. Надеюсь только, что кто-нибудь вырежет некоторые кадры, иначе я получу травму на всю загробную жизнь. – Ксюше я эту идею внушить не смогла, хотя она и признала, что звучит все это весьма круто. – А! И еще там есть стенограмма всего, что ты сказала с рождения, и...
Я замолкаю, потому что мы дошли до угла и я вижу, что рядом с маминым участком какой-то мужчина роет еще одну могилу, а смотритель устанавливает надгробный камень с моим именем и датами жизни и смерти.
А ведь я еще даже не умер.
Руки начинают дрожать, и я едва не роняю на землю свое убежище из деталей конструктора.
– И? – спрашивает было Виолетта, но потом быстро произносит «Ой».
Я иду к своей могиле.
Я знаю, что иногда могилы роют заранее, но прошло всего одиннадцать часов с тех пор, как я получила предупреждение от Отдела Смерти. Знаю, окончательный вариант надгробия будет готов только через несколько дней, но меня сейчас выбил из колеи вовсе не временный его вариант. Просто нельзя человеку видеть, как копают его собственную могилу.
Я мгновенно отчаиваюсь, хотя едва успела поверить, что Виолетта изменит мою жизнь. Она бросает велосипед на землю, а затем подходит к могильщику и кладет руку ему на плечо.
– Здрасьте. Можно мы побудем здесь несколько минут одни?
Бородатый могильщик, одетый в грязную клетчатую рубашку, поворачивается ко мне, а затем обратно к могиле моей мамы.
– Это мать девчёнки? – спрашивает он и продолжает работать.
– Да. И вы сейчас копаете ей могилу, – говорит Виолетта. Шелестят кроны деревьев, лопата шумно загребает землю.
– Ах ты черт. Мои соболезнования и все такое, но, если я остановлюсь, это все равно ничего не изменит, только замедлит мою работу. Я решил сделать все пораньше, чтобы уехать из города и...
– Мне плевать! – Виолетта делает шаг назад, сжимает кулаки, и я уже беспокоюсь, что сейчас она подерется с этим чуваком. – Клянусь, если... Дайте нам десять минут! Пойдите лучше выройте могилу того, кто не стоит у вас над душой!
Второй мужчина, который устанавливал надгробный камень, отводит могильщика в сторону. Они оба бубнят что-то про то, «какие пошли Обреченные подростки», но держатся от нас подальше.
Я хочу поблагодарить мужчин и Виолетту, но чувствую, как у меня подкашиваются ноги и кружится голова. С огромным трудом я сохраняю равновесие и протягиваю руку к надгробию мамы.
ВИКТОРИЯ ДОБРЕНКО ВЯЧЕСЛАВОВНА
7 ИЮЛЯ 1959
2 АПРЕЛЯ 1997
ЛЮБИМАЯ ЖЕНА И МАМА
НАВСЕГДА В НАШИХ СЕРДЦАХ
– Можно я минутку побуду с мамой? – Я даже не поворачиваюсь, мой взгляд прикован к её могиле.
– Я буду неподалеку, – говорит Виолетта. Возможно, она отойдет не слишком далеко, всего на полметра, а может, и вовсе не сдвинется с места, но я ей доверяю. Она будет рядом, когда я обернусь.
Наши с мамой судьбы странным образом переплелись. Она умерла в день моего рождения, и теперь меня похоронят рядом с ней. Воссоединение.
Я опускаюсь на колени у маминой могилы.
– Привет, мам. Рада меня видеть? Я знаю, ты создала меня, но, если подумать, мы друг другу все еще чужие. Уверена, ты об этом думала. Ты уже провела достаточно времени в своем домашнем кинотеатре. Мне правда жаль, что тебе пришлось ради меня умереть. Правда. Надеюсь, ты не натравишь на меня какую-нибудь службу пограничного контроля, которые не будут подпускать меня к тебе, когда я наконец умру. Хотя я знаю из папиных историй, что ты не такая. Одна из моих любимых историй – о том, как ты навещала свою маму в больнице за несколько дней до кончины, а ее соседка с Альцгеймером постоянно спрашивала тебя, хочешь ли ты узнать один секрет. И ты соглашалась снова и снова, пускай и прекрасно знала, что она прятала шоколад от своих детей, когда была моложе, такая уж она сладкоежка. – Я кладу ладонь на надгробие и представляю, что держу мамину руку в своей, хотя никогда по-настоящему не смогу этого сделать. – Мам, а у меня получится найти любовь там, наверху? Ведь здесь на земле мне это так и не удалось.
Мама не отвечает. Меня не охватывает необъяснимое тепло, в ветерке не слышится голос. Но ничего. Скоро я и сама все узнаю.
– Прошу, позаботься обо мне сегодня, мам. В последний раз. Потому что я-то, в отличие от Виолетты, знаю, что еще не мертва, и очень хотела бы, чтобы сегодняшний день изменил мою жизнь. Скоро увидимся.
Встав, я поворачиваюсь к своей могиле, которая пока не больше метра глубиной и выкопана неравномерно. Я залезаю в нее и сажусь, прислонившись спиной к той стенке, которую еще не закончил могильщик. На колени я кладу свое игрушечное убежище и теперь, наверное, выгляжу как ребенок, который играет в парке с конструктором.
– К тебе можно? – спрашивает Виолетта.
– Здесь место только для одного. Иди найди свою могилу.
Но Виолетта все равно залезает в яму, отпихивает мои ноги и втискивается рядом со мной, положив одну ногу на мою, так чтобы мы оба уместились.
– У меня могилы не будет. Меня кремируют, как и всю мою семью.
– А их прах до сих пор хранится у тебя? Мы могли бы где-нибудь его развеять. Раздел «Прощание с прахом» на «Обратном отсчете» на самом деле очень популярен и...
– Мы с плутонцами об этом позаботились еще месяц назад, – прерывает меня Виолетта. Нужно сделать над собой усилие и начать держать при себе истории про виртуальных незнакомцев. – Развеяли их прах у нашего старого дома. Я после этого все еще чувствовала себя опустошенной, но по крайней мере они снова обрели дом. Я хочу, чтобы плутонцы развеяли мой прах кое-где в другом месте.
– Где? Возле Плутона?
– В парке Алтеа.
– Люблю этот парк, – замечаю я.
– Откуда ты о нем знаешь?
– Часто туда ходила, это было ооочень давно, когда была еще ребенком. Всегда с отцом. Он рассказывал мне про разные виды облаков, а я выкрикивала, какие облака вижу в небе, когда качался на качелях и взмывал вверх. А почему тебе там так нравится?
– Даже не знаю. Я часто волей случая оказывалась именно там. Именно там впервые поцеловала одну девчонку, Катю. Туда пошла, когда погибла моя семья. Туда же – после своего первого веломарафона.
Только посмотрите на нас: мы, две девушки, сидим на кладбище под только что заморосившим дождем и обмениваемся историями в моей наполовину вырытой могиле, будто сегодня не умрем. Подобных мгновений спокойствия и забытья будет достаточно, чтобы дотянуть до конца дня.
– Странный вопрос: ты веришь в судьбу? – спрашиваю я.
– Странный ответ: я верю в две судьбы, – отвечает Виолетта.
– Правда?
– Нет, – улыбается Виолетта. – Я и в одну-то не верю. А ты?
– А как еще ты объяснишь нашу встречу? – спрашиваю я.
– Мы оба скачали приложение и договорились потусить вместе.
– Но посмотри на нас. Моя мама и твои родители мертвы. Мой отец не в строю. Если бы наши родители были рядом, мы бы не завели профили в «Последнем друге». – Приложение предназначено в основном для взрослых, а не для подростков. – Если ты способна верить в две жизни после смерти, то поверишь и во вселенную-кукловода. Разве не так?
Виолетта кивает, и дождь учащается. Встав первой она протягивает мне руку. Я хватаюсь за нее. Не могу не отметить поэтичности этого жеста: Виолетта помогает мне выбраться из могилы. Я подхожу к маминому надгробию и целую высеченное в камне имя. Потом прислоняю к камню свое игрушечное убежище, а повернувшись, замечаю, что Виолетта снова меня фотографирует. Ловить мгновения – это и правда ее фишка.
В последний раз я оборачиваюсь к своему надгробию.
ЗДЕСЬ ЛЕЖИТ
ДАРЬЯ ДОБРЕНКО ЭДУАРДОВНА
2 АПРЕЛЯ 1997
Уже очень скоро они добавят и дату моей смерти: 5 сентября 2023.
А еще посвящение. Ничего страшного, что пока его нет. Я знаю, что здесь будет написано, и знаю, что сделаю все возможное, чтобы эти слова стали правдой: она жила для всех. Слова со временем сотрутся, но в них не будет лжи.
Виолетта катит велосипед по мокрой и грязной тропинке, оставляя за собой следы шин. Я иду следом и, с каждым шагом удаляясь от мамы и собственной могилы, ощущаю, как все мои внутренности словно тяжелеют. Я знаю, что скоро сюда вернусь.
– Допустим, в судьбу я поверила, – говорит Виолетта. – Заканчивай теперь рассказ о загробной жизни.
И я заканчиваю.