5
Виолетта
04:09
Да эта Даша даже слишком добрая. Я совершенно точно больше ни в чем ее не подозреваю. Не похожа она на человека, который может на меня напасть. Но я реально просто в шоке. Не ожидала, что встречу кого-то настолько... чистого, что ли? Не могу сказать, что меня всегда окружали сплошные сволочи, но вот, например, Алтын и Бергер в жизни не стали бы хоронить птицу, будем честны. Нападение на этого придурка, мать его, Рому доказывает, что мы далеко не невинные младенцы. Спорю на что угодно: Даша не умеет как следует сжимать кулаки и ни разу не проявляла жестокости, даже в детском возрасте, когда нам прощают и списывают со счетов много всякой фигни, мы же еще такие маленькие...
Рассказать ей о Роме точно не получится. Эту историю я сегодня унесу с собой в могилу.
– К кому пойдем сначала?
– К папе. Можем сесть на метро. – Даша машет рукой в сторону соседней станции. – Всего две остановки в сторону центра, но так куда безопаснее, чем пешком.
Это расстояние я преодолела бы на велике за пять минут, и меня подмывает так и сделать и просто подождать Дашу у выхода из метро, но интуиция подсказывает, что она меня кинет и я буду там шататься в одиночестве. Я поднимаю велик за раму и сиденье и несу его вниз к платформе. Я уже завожу его за угол, когда замечаю, что Даша с опаской мешкает позади, вместо того чтобы идти за мной. Помнится, я вела себя примерно так же, когда вместе с Оливией много лет назад ходила в дом с привидениями. Только я тогда была совсем ребенком. Уж не знаю, чего так боится Даша, но решаю не спрашивать его об этом.
– Все хорошо, – говорю я. – Горизонт чист.
Даша плетется сзади, все еще недоверчиво оглядывая пустой коридор, который ведет к турникетам.
– Интересно, сколько еще Обреченных сейчас тусуются с незнакомцами. Многих наверняка уже нет в живых. Авария на дороге, пожар, бандитская пуля, падение в канализационный люк или... – Она останавливается. Эта девушка определенно умеет нарисовать трагичную картину. – Что, если они уже были на пути к кому-то близкому, а потом раз... – Даша хлопает в ладоши. – И их не стало. Ужасно несправедливо... Надеюсь, умерли они не в одиночестве.
Мы подходим к автомату по продаже проездных.
– Ага. Несправедливо. Мне кажется, без разницы, кто с тобой рядом, когда ты умираешь. Спутник все равно не поможет тебе остаться в живых, если ты под прицелом у Отдела Смерти. – Наверное, нельзя говорить такое Последнему другу, но это ведь правда. И все же я чувствую себя немного виноватым, потому что Даша замолкает.
Обреченным положены некоторые бонусы, например неограниченный бесплатный проезд в метро. Нужно только озаботиться и показать кассиру какую-то форму. Но «неограниченность» поездок – это полное дерьмо, потому что срок действия карточки все равно иссякает в конце Последнего дня. Несколько недель назад мы с плутонцами сказали кассиру, что умираем, чтобы бесплатно доехать до парка аттракционов, надеясь, что он сделает поблажку и пропустит нас. Но нет, пришлось ждать, пока он получит подтверждение с сервера Отдела Смерти, а это, как выяснилось, отнимает больше времени, чем ожидание поезда. И мы просто сбежали. Я покупаю безлимитный проездной, обычный, не для Обреченных, как будто у меня еще есть завтра. Даша следует моему примеру.
Мы выходим на платформу. Почем знать, может, это наша последняя в жизни поездка в метро.
Даша показывает на аппарат для продажи билетов, который остался позади.
– Мозг ломается, когда я думаю, что метрополитен через пару лет вообще перестанет нанимать персонал, потому что всю работу возьмут на себя аппараты, а может, даже роботы. И вообще, если задуматься, это происходит уже...
Грохот приближающегося поезда заглушает концовку предложения, но я и так поняла, что она имеет в виду. Сразу сесть в поезд – настоящая победа. Теперь исключена возможность падения на рельсы и застревания между шпалами, где сначала нас облюбуют крысы, а потом порежет и раздавит поезд. Черт, кажется, мрачный настрой Даши перекинулся и на меня.
Двери еще не открылись, но я уже вижу, что этот вагон захватили студенты. Теперь такая мода: устраивать вечеринки в поезде, чтобы отпраздновать, что сегодня вам не позвонили с предупреждением, как нам с Дашей. Вечеринки в общаге, кажется, устарели, и теперь молодежь уходит в отрыв прямо в подземке. И вот мы вынуждены к ним присоединиться, черт бы их побрал.
– Заходим, – говорю ей, когда открываются двери. – Быстрее. – Я запрыгиваю в вагон и вкатываю за собой велик. Потом прошу кого-то подвинуться, но, обернувшись, чтобы проверить, не мешает ли заднее колесо зайти Даше в вагон, вижу, что ее позади меня нет.
Даша стоит на платформе, качая головой, и в последнюю секунду бросается в соседний полупустой вагон. Там спят пассажиры, а не грохочет ремикс песни «Celebration».
Слушайте, я не знаю, почему она слилась, но не собираюсь портить настрой себе. Это просто вагон для вечеринок. Я же не предлагала ей прыгнуть с парашютом или с моста на тарзанке. Не такой уж это экстрим.
Начинает играть «We Built This City», и девушка с двумя стереомагнитофонами в обеих руках вскакивает на сиденье и начинает танцевать. Ее клеит какой-то тип, но девушка закрыла глаза и явно ушла в себя. В углу чувак в надвинутом на лицо капюшоне опускает голову и вырубается. Либо он шикарно проводит время, либо в этом вагоне стало одним Обреченным мертвецом больше.
Не смешно.
Я прислоняю велик к свободной скамейке – да, да, я та самая, чей велосипед вечно всем мешает, но вообще-то сегодня я умру, так что не судите строго – и перешагиваю через ноги спящего парня, чтобы заглянуть в соседний вагон. Даша смотрит в мой вагон взглядом посаженного под домашний арест ребенка, который вынужден наблюдать, как за окном играют его друзья. Я жестом показываю ей, мол, иди сюда, но она мотает головой, опускает взгляд и пялится в пол, больше не поднимая на меня глаз.
Кто-то хлопает меня по плечу. Я поворачиваюсь и вижу потрясающую чернокожую девушку с глазами цвета лесного ореха и банкой пива в руке.
– Хочешь?
– Нет, спасибо. – Мне нельзя напиваться.
– Мне больше достанется. Я Калли.
Я боюсь, что неправильно ее расслышал.
– Келли?
Она наклоняется, прижимаясь грудью к моей груди и губами к моему уху.
– Калли!
– Привет, Калли. Я Виолетта, – отвечаю я прямо ей в ухо, раз уж она так близко. – Что ты...
– Я на следующей выхожу, – прерывает меня Калли. – Хочешь, выйдем вместе? Ты симпатичная и, кажется, хорошая.
Она точно в моем вкусе, а значит, понравилась бы и Бергер. Алтын же тупо нравятся все, кому нравится она. Но поскольку кроме того, на что она явно намекает, предложить мне нечего – придется ей отказать. Секс с красивой студенткой – наверняка один из пунктов в списке предсмертных дел у кучи людей: у молодежи, женатиков, мальчиков, девочек, да кого угодно.
– Я не могу, – говорю я. Мне нужно поддержать Дашу.
– Да ну, конечно можешь!
– Правда не могу, и это отстойно, – говорю я. – Я везу подругу в больницу повидать отца.
– Ну и хрен с тобой. – Калли поворачивается ко мне спиной и уже минуту спустя разговаривает с другим парнем. На этот раз ей везет, потому что он и впрямь выходит из вагона вслед за ней, когда поезд прибывает на ее станцию. Может быть, Калли и этот парень состарятся вместе и будут рассказывать своим детям, что познакомились на вечеринке в метро. Но я готова поспорить, что сегодня они просто займутся сексом, а наутро он назовет ее Келли.
Я делаю несколько фоток движухи в вагоне: парня, которому все-таки удалось привлечь внимание красотки; двух близняшек, танцующих рядом; смятых жестяных банок и бутылок из-под воды. Сколько в этом всем жизни, пипец. Я убираю телефон в карман, хватаю велик и тащу его через тамбур в соседний вагон, хотя над головой у меня настойчиво объявляют, что по правилам им можно пользоваться только в экстренных случаях. Да срать я хотела на правила, в Последний день или в самый обычный. В туннеле дует холодный ветер; колеса лязгают и скрежещут по рельсам – эти звуки, мне вряд ли будет не хватать их на том свете. Я захожу в соседний вагон, но Даша, не поднимая головы, по-прежнему изучает пол.
Я сажусь рядом, готова вот-вот спустить на нее собак, сказав, что не приняла приглашение девушки постарше заняться с ней сексом в свой Последний день на свете, потому что я хороший Последний друг, однако совершенно очевидно, что не стоит ей сейчас добавлять еще и чувство вины.
– Эй, расскажи мне еще что-нибудь о роботах. Которые отнимут у людей работу.
она на секунду отрывает взгляд от пола и поворачивается проверить, не подкалываю ли я ее. А я, конечно, не подкалываю, мне это все и правда дико интересно. Она улыбается и начинает тараторить, перескакивая с одной мысли на другую:
– Этот процесс займет какое-то время, эволюция вообще не спешит, но роботы уже здесь, среди нас. Ты же в курсе, да? Есть роботы, которые готовят людям еду или разгружают посудомойку. Их можно обучить тайным рукопожатиям, и лично меня это ошеломляет. А еще они могут собирать кубик Рубика. Кстати, пару месяцев назад я видела ролик, в котором робот танцевал брейк. Но вот тебе не кажется, что все эти новинки просто отвлекают нас, пока других роботов обучают самым разным профессиям в секретных подземных лабораториях? Ну то есть зачем платить человеку по двадцать долларов в час за то, что он консультирует горожан о проведении досуга, если это уже под силу нашим смартфонам, а еще лучше – роботам? Так что мы в полной заднице.
Даша замолкает и больше не улыбается.
– Обломно, да?
– Ага, – отвечает она.
– Ну, по крайней мере тебе не придется беспокоиться, что босс тебя уволит и возьмет на твое место робота, – хмыкаю я.
– Довольно мрачное преимущество.
– Бро, сегодня у нас все преимущества не из веселых. Ты почему не пошла в вагон для вечеринок?
– А нам там нечего делать, – замечает Даша. – Что нам праздновать? Свою смерть? Я не собираюсь танцевать с незнакомыми мне людьми, пока еду прощаться с папой и лучшей подругой, прекрасно понимая, как велики шансы, что я вообще до них сегодня не доберусь. Это не мое место и не мои люди.
– Это просто вечеринка. – Поезд останавливается. Даша не отвечает. Возможно, ее осторожность и позволит нам прожить чуть дольше, но я сомневаюсь, что в этом случае Последний день станет для нас ярким и запоминающимся.
Дарья
04:26
Мне не удается вырваться из собственной клетки.
Я окружила себя незнакомыми людьми – дальше ехать некуда. По большей части они безобидны, и единственное, что тревожит меня, – что я не хочу находиться рядом с теми, кто пьет до потери пульса и в конечном счете уходит в отключку в те ночи, в которые им так повезло жить на свете. Я не была до конца честна с Виолеттой, потому что где-то в глубине души чувствую, что вечеринка в поезде метро – вполне себе мой формат. Просто страх разочаровать других и выставить себя дурой всегда во мне побеждает.
Я очень удивлена, что Виолетта пристегивает велосипед к воротам и идет в больницу вслед на мной. Мы подходим к стойке регистратуры, и служащий с красными от усталости глазами улыбается мне, но при этом не спрашивает, как может мне помочь.
– Здравствуйте. Я хотела бы повидаться с отцом. Его зовут Эдуард Добренко, он сейчас в реанимации. – Я вынимаю из кармана паспорт и подвигаю его по стеклянной стойке в сторону Джареда. Имя написано на бейдже, прикрепленном к небесно-голубой медицинской униформе.
– Боюсь, приемные часы у нас только до девяти вечера.
– Я ненадолго, обещаю.
Я не могу уйти, не попрощавшись с отцом.
– Девушуа, сегодня не получится, – говорит Джаред, и улыбка его блекнет. – Прием посетителей возобновится в девять. С девяти до девяти. Легко запомнить, да?
– Ясно, – говорю я.
– Она сегодня умрет, – говорит Виолетта. Она хватает меня за плечо и крепко его сжимает. – Она умирает. Окажите ей услугу и пропустите ее наверх, пусть она попрощается с отцом.
Джареду, кажется, не слишком по душе тон, с которым это говорится, да я и сама от него не в восторге, но кто знает, где бы я была, если бы Виолетта за меня не заступилась. Точнее, я-то знаю. Я была бы за воротами больницы. Наверное, поплакала бы, а потом заныкалась куда-нибудь подальше, чтобы дождаться девяти утра. Блин, да я скорее всего вообще еще сидела бы дома, играла в компьютерные игры или пыталась уговорить себя выйти из квартиры.
– Ваш отец в коме, – говорит Джаред, поднимая взгляд от экрана компьютера.
Виолетта округляет глаза, будто эта информация застала ее врасплох.
– Ого. Ты знала?
– Знала. – Серьезно, если это не первая неделя работы Джареда в больнице, то, видимо, на смене он уже часов сорок. – И все равно хочу попрощаться.
Джаред собирается с мыслями и перестает меня расспрашивать. Я понимаю, почему он сначала сопротивлялся, правила есть правила, но я очень рада, что он больше не тянет резину и не просит предъявить доказательства нашего с папой родства. Он фотографирует нас с Виолеттой, распечатывает гостевые пропуска и отдает их мне.
– Мне жаль. Ну, это... – Его соболезнования, пусть он их и не произносит, значат для меня больше, чем слова, сказанные Андреа из Отдела Смерти.
Мы идем к лифту.
– Тебе тоже хотелось треснуть ему по роже, чтоб прогнать эту улыбочку? – спрашивает Виолетта.
– Не-а. – Это первые слова, которые мы с Виолеттой говорим друг другу с тех пор, как вышли из метро. Я прижимаю гостевую наклейку-пропуск к рубашке и разглаживаю ее ладонью, чтобы она хорошо приклеилась. – Но спасибо, что зашла вместе со мной. Сама я ни за что бы не вынула козырь Обреченного.
– Без проблем. У нас уже нет времени церемониться, – пожимает плечами Виолетта.
Я нажимаю кнопку лифта.
– Извини, что не присоединилась к тебе на вечеринке в вагоне.
– Не извиняйся. Если тебе такое решение по душе, так тому и быть. – Виолетта делает шаг в сторону лестницы. – Но я все же сомневаюсь, что нам стоит вместе садиться в лифт, так что...
Точно. Я забыла. Да и вообще, наверное, правильнее не занимать лифт в такой час, пусть он останется в распоряжении медсестер, врачей и пациентов.
Я иду за татуированной по лестнице. Всего второй этаж, а меня уже одолевает одышка. Виолетта теряет терпение и несется вверх, иногда перескакивая сразу через две ступеньки.
На пятом этаже она меня окликает:
– Но я надеюсь, ты всерьез решишься попробовать что-то новое. Это не обязательно должна быть вечеринка в вагоне метро.
– Я осмелею, когда попрощаюсь со своими, – говорю я.
– Без вопросов.
Я спотыкаюсь о ступеньку и падаю прямо на лестничную площадку шестого этажа. Я делаю глубокий вдох, и Виолетта подходит мне помочь.
– Рухнула как ребенок, – бормочу я.
Ви пожимает плечами.
– Лучше вперед, чем назад.
Мы поднимаемся на восьмой этаж. Зал ожидания располагается прямо по коридору, и с лестничной клетки уже видны автоматы с закусками, диван персикового цвета и складные стулья.
– Ты не против подождать тут? Я хочу побыть с ним наедине.
– Без вопросов.
Я толкаю голубые двойные двери и иду дальше. В реанимации тихо, если не считать негромкого треска и писка аппаратов. Пару лет назад я смотрела получасовую документалку на «Нетфликсе» о том, как сильно изменились больницы с тех пор, как появился Отдел Смерти. Врачи находятся с его служащими в тесном рабочем контакте и постоянно получают уточнения по поводу неизлечимо больных, подписавших с ними договоры. Когда поступает предупреждение о грядущей смерти, медсестры прекращают искусственное жизнеобеспечение и вместо этого начинают готовить пациентов к «комфортному уходу из жизни»: предлагают вкусную еду, дают возможность позвонить родственникам и составить завещание с нотариусом, занимаются организацией похорон, созваниваются со священниками, которые должны помолиться и выслушать исповедь, и так далее и тому подобное.
Папа лежит в больнице уже почти две недели. Его привезли сюда сразу после того, как на работе у него случился первый эмболический инсульт, и положили в реанимацию. Я тогда страшно разволновалась и, прежде чем подписать согласие на размещение его контактной информации в базе данных больницы, провела ночь, молясь, как бы не зазвонил его сотовый. Теперь я больше не боюсь звонка доктора Кинтаны, не боюсь, что он сообщит о папиной смерти. Я рада, что у папы в запасе есть хотя бы еще один день. И хотелось бы надеяться, что даже больше.
Я показываю медсестре свой гостевой пропуск и пулей влетаю в папину палату. Он лежит, такой спокойный, и даже дышит вместо него аппарат. Я на грани нервного срыва. Как представлю, что папа очнется, а меня уже нет на свете и утешить я его не смогу. Но я беру себя в руки. Сев рядом, я подсовываю свою ладонь под папину и кладу сверху голову. В последний раз я плакала в первую его ночь в больнице. Перспективы у него тогда были совершенно мрачные, особенно до полуночи. Я готова была поклясться, что папу от смерти отделяют считанные минуты.
Стыдно признаться, но мне сейчас немного досадно, что папа не в сознании. Он был рядом, когда мама дала мне жизнь и покинула нас, и сейчас тоже должен быть рядом. Без меня вся его жизнь переменится. Больше не будет ужинов, когда вместо того, чтобы рассказывать, как прошел день, папа вспоминает, какие муки пережил, прежде чем мама согласилась за него выйти, и какой крепкой была их взаимная любовь. Ему придется выбросить невидимый блокнот, который он всегда вынимал, когда я морозила что-нибудь ужасно глупое. Позднее он зачитывал эти глупости и обещал однажды опозорить меня перед моими будущими детьми, хоть я никогда и не думала, что у меня будут дети. Он перестанет быть отцом. Или по крайней мере никто не будет называть его папой.
Я отпускаю его ладонь, беру ручку с прикроватной тумбочки, вытаскиваю наше совместное фото и нетвердой рукой пишу на обратной стороне:
Спасибо тебе за все, пап.
Я буду смелой, со мной все будет хорошо.
Люблю тебя от земли до небес.
Даша
Я оставляю фото на тумбочке.
Кто-то стучит в дверь. Я оборачиваюсь, ожидая, что это Виолетта, но вижу папину медсестру Элизабет. Она ухаживает за отцом в ночные смены и всегда очень терпелива со мной, когда бы я ни позвонила узнать об изменениях в его состоянии.
– Даша? – В ее взгляде скорбь. Должно быть, она уже обо всем знает.
– Здравствуйте, Элизабет.
– Прости, что прерываю. Как ты себя чувствуешь? Хочешь, я позвоню в кафе и уточню, осталось ли у них желе?
Да, она точно в курсе.
– Нет, спасибо. – Я снова думаю о папе, о том, насколько он уязвим и спокоен. – Как его состояние?
– Стабильное. Тебе не о чем беспокоиться. Он в хороших руках.
– Я знаю.
Я барабаню пальцами по папиной тумбочке, в которой лежат его ключи от дома, кошелек и одежда. Я понимаю: пора прощаться. Дело даже не в том, что Ви ждет меня в коридоре. Просто папа не хотел бы, чтобы я провела свой Последний день в его палате, даже если был бы в сознании.
– Вы же знаете обо мне, да?
– Да. – Элизабет накрывает папино худое тело новой простыней.
– Так нечестно. Я не хочу умирать, не услышав его голос.
Элизабет стоит по другую сторону от папиной кровати, у окна, а я – спиной к двери.
– Ты не могла бы побольше мне о нем рассказать? Я ухаживаю за ним уже две недели, но при этом все, что я о нем знаю, – это что он носит разные носки.
Надеюсь, Элизабет задает этот вопрос не потому, что знает, что отец не очнется и сам ей о себе не расскажет. Я не хочу, чтобы он умер сразу вслед за мной. Как-то он сказал мне, что истории могут сделать человека бессмертным, пока есть те, кто готов их слушать. Я хочу, чтобы он оживлял меня для других так же, как постоянно делал это с мамой.
– Папа любит всякие списки. Хотел даже, чтобы я создала для его списков специальный блог. Он думал, что так мы прославимся и разбогатеем и подписчики будут просить его создавать для них списки на заказ. Он был даже убежден, что в конечном счете благодаря своим спискам попадет на телевидение. Попасть в телевизор было его мечтой с самого детства. Мне никогда не хватало смелости сказать ему, что эти его списки не так уж и забавны, но мне нравилось следить за тем, как он работает, поэтому я всегда радовалась новым спискам. Он был очень крутым рассказчиком. Иногда я буквально физически ощущала воздействие его слов, например когда мы с ним гуляли там где он в первый раз сделал маме предложение...
– В первый раз?
Виолетта. Я поворачиваюсь и вижу, что она стоит в дверном проеме.
– Прости, что подслушала. Решила проверить, как ты тут.
– Ничего страшного. Заходи, – говорю я. – Элизабет, это Виолетта, мой... Мой Последний друг. – Я надеюсь, что она и правда только хотела меня проведать, а не зашла попрощаться и предложить разойтись и пойти каждый своей дорогой.
Она прислоняется к стене, скрестив руки на груди.
– Так что там с предложением руки и сердца?
– Мама дважды ему отказывала. Папа говорил, ей нравилось казаться неприступной. Когда она узнала, что беременна мной, папа встал перед ней на одно колено в ванной, а мама улыбнулась и сказала «да».
Как же мне нравится эта история.
Я знаю, меня там не было, но с годами я создала в своей голове отчетливое воспоминание. Не знаю точно, как выглядела та ванная, ведь дело было еще в самой первой квартире родителей, но папа всегда говорил, что стены были цвета «приглушенной позолоты», читай: жухлого желтого. А еще он говорил, что плитка на полу была черно-белой, как шахматная доска. В папиных рассказах мама для меня оживает.
– Милая, я бы очень хотела разбудить его ради тебя. Правда.
Жаль, что жизнь не дает нам возможности открутить стрелки назад, как на часах, когда нам нужно больше времени.
– Можно я минут на десять останусь с ним наедине? Кажется, я знаю, как с ним попрощаться.
– Не торопись – кивает Виолетта. Я удивлена ее щедрости.
– Нет, – говорю я. – Дай мне десять минут, а потом приходи за мной.
Шатенка кивает.
– Конечно.
Элизабет кладет руку мне на плечо.
– Я буду в регистратуре на случай, если тебе понадоблюсь.
Элизабет и Виолетта уходят и закрывают за собой дверь.
Я беру папу за руку.
– Пришло время в кои-то веки мне рассказать тебе историю. Ты всегда просил, едва ли не умолял меня больше рассказывать о жизни, о том, как прошел день, но я всегда замыкался и уходил от разговора. Но теперь мне ничего не остается, кроме слов, и я скрещиваю пальцы на руках, ногах и черт знает где еще в надежде, что ты меня слышишь. – Я сжимаю его руку и мечтаю, что сейчас он сожмет ее в ответ. – Пап, я...
Меня с детства учили быть честной, но правда иногда бывает слишком сложной. И не так уж важно, что она порой ничему особенно не вредит; иногда слова просто не могут оформиться, пока ты не останешься одна. И даже тогда успех не гарантирован. Иногда правда – это секрет, который ты скрываешь даже от самой себя, потому что жить во лжи гораздо проще.
Я напеваю песню «Take This Waltz» покойного Леонарда Коэна. Это одна из тех песен, которые всегда помогают мне отвлечься и погрузиться в мир грез, хотя ни одно слово в ней мне не близко. Я пою те строчки, которые помню, спотыкаясь на одних словах и не к месту повторяя другие, но папа любит эту песню, и я надеюсь, что он слышит, как я ее пою, раз уж сам не может петь.