6
Виолетта
04:46
Я сижу у двери в палату и готовлюсь сказать Даше, что нам пора. Выманить ее из квартиры – это одно. Но теперь мне, похоже, придется как-то вырубить ее и силой вытащить из больницы. Кому-нибудь точно пришлось бы сотворить со мной подобное, чтобы оттащить меня от моего папки, не важно, в сознании он или без.
Эта медсестра, Элизабет, смотрит сначала на часы, а потом на меня по пути в другую палату, куда несет поднос со слегка заветренной едой.
Мне пора уводить Дашу.
Я встаю с пола и приоткрываю дверь в палату. Она держит отца за руку и напевает песню, которую я никогда раньше не слышала. Я тихонько стучу, и Даша вскакивает как ошпаренная.
– Прости. Ты в порядке?
Она стоит, ее лицо пылает, как будто мы только что играли в щелчки большой компанией и я жестко ее обыграла.
– Да, в порядке. – врёт и краснеет. – Нужно прибраться.
Проходит минута, прежде чем она отпускает руку отца, но отец будто сам ее держит и не хочет отпускать. Даша все-таки умудряется освободиться. Потом берет папку для бумаг и кладет на полку над кроватью.
– Папа обычно оставляет всю уборку на субботу, потому что ему не улыбается каждый будний день возвращаться с работы и делать что-то по дому. В выходные мы с ним всегда убирались и боролись за первенство в марафоне по непрерывному просмотру телика. – Даша оглядывается, но в комнате чертовски чисто. Ну то есть с пола я бы есть не стала, но только потому, что это больница.
– Ты же попрощалась?
Кивает.
– Типа того. – Она идет в сторону ванной комнаты. – Проверю, чисто ли там.
– Да уж наверняка.
– Нужно удостовериться, что, когда он проснется, у него будет чистая чашка.
– О нем позаботятся.
– Может быть, ему нужно одеяло потеплее. Он же не может нам сказать, что замерз.
Я подхожу к Даше и беру ее за плечи, пытаясь как-то успокоить, потому что ее трясет.
– Он не хочет, чтобы ты тут сидела, ясно?
Брови Даши смыкаются на переносице, глаза краснеют. Так краснеют глаза у того, кто очень опечален, а не зол.
– Я не это имела в виду. Просто сморозила. Он не хочет, чтобы ты тратила здесь свое время. Послушай, у тебя хотя бы был шанс попрощаться. А у меня в случае с моей семьей такого шанса не было. Я слишком много времени потратила на попытки понять, что же им сказать. Так что я счастлива за тебя – и в то же время жесть как тебе завидую. И даже если теперь моих слов недостаточно, чтобы вытащить тебя из палаты, скажу честно: ты мне нужна.
Даша снова оглядывает комнату, наверняка убеждая себя, что ей прямо в эту секунду нужно почистить унитаз или проверить, все ли чашки в больнице безукоризненно чисты, чтобы полностью исключить вероятность того, что ее папе достанется единственная грязная. Но я сжимаю ее плечи и помогаю ей очнуться. Она идет к кровати и целует отца в лоб.
– Прощай, пап.
Потом начинает пятиться от кровати, шаркая ногами, и на прощание машет своему спящему отцу. Мое сердце грохочет в груди, а ведь я всего лишь свидетельница этой сцены. Должно быть, Даша сейчас готова разорваться на части. Я кладу руку ей на плечо, и она вздрагивает.
– Прости, – произносит она у двери. – Я очень надеюсь, что он очнется сегодня. Ровно ко времени, понимаешь.
Я бы на это не рассчитывала, но все равно киваю.
Мы выходим из палаты. Даша в последний раз заглядывает внутрь и закрывает за нами дверь.
Дарья
04:58
Я останавливаюсь на углу возле больницы.
Еще не поздно побежать обратно в палату к папе и там дожить этот день до конца. Но несправедливо подвергать риску остальных людей в больнице, ведь я сейчас – бомба замедленного действия. Не могу поверить, что я снова на улице, в мире, который меня убьет, и сопровождает меня Последний друг, чья дальнейшая судьба тоже в полной заднице.
– Ты в порядке? – спрашивает Виолетта.
Я киваю. Мне сейчас очень хочется послушать какую-нибудь музыку, особенно после того, как я попела у папы в палате. При мысли, что Виолетта слышала, как я пою, у меня внутри все сжимается. Но ладно. Это ерунда. Она промолчала, а может, ничего толком и не слышала. Из-за этой неловкости мне еще сильнее не терпится окунуться в музыку, укрыться от окружающего мира с головой в компании мелодий, которые всегда дарили мне идеальное одиночество.
– Прости, что я так давила на тебя с уходом, – говорит Виолетта . – Ты меня попросила тебя оттуда увести, но я не уверена, что ты на самом деле этого хотела.
– Я рада, что ты это сделала, – признаюсь я. Папа хотел бы именно этого.
Переходя через дорогу, мы смотрим сначала направо, потом налево. Машин в поле зрения нет, но на углу соседнего здания мужчина неистово роется в мусорном баке, как будто вот-вот приедет мусоровоз и увезет все мешки у него из под носа. Возможно, он ищет что-то, что случайно выбросил, но по рваной штанине его джинсов и въевшейся грязи на жилетке ржавого цвета можно заключить, что он бездомный. Мужчина вынимает половинку апельсина, засовывает ее себе под мышку и продолжает рыться в мусорных мешках. Когда мы доходим до угла, он оборачивается.
– сто рублей есть? Или мелочь какая?
Проходя мимо, я, как и Виолетта, низко опускаю голову. Бездомный не кричит нам вслед и вообще больше ничего не говорит.
– Хочу дать ему немного денег, – говорю я Виолетте, даже при том что очень боюсь делать это в одиночку. Я шарю по карманам и в одном из них обнаруживаю 1700р. . – А у тебя нет для него наличных?
– Не хочу показаться сукой, но с чего вдруг?
– С того, что они ему нужны, – отвечаю я. – Он роется в мусорке в поисках еды.
– Где гарантия, что он вообще бездомный? Меня уже так надували.
Я останавливаюсь.
– Меня в жизни тоже обманывали.
А еще я не раз игнорировал чужие просьбы о помощи, что было несправедливо.
– Я же не говорю, что нам нужно отдать ему все свои сбережения. Просто пару баксов.
– Когда это тебя обманывали?
– В пятом классе. Шла я как-то в школу, и один парень попросил у меня сотку, а когда я достала пятьсот, которые взяла у отца, он ударил меня по лицу и отнял их. – в школе в тот день я безутешно рыдала, пока папа не отпросился с работы и не пришел проведать меня в медпункте. После того случая он даже две недели водил меня в школу и умолял быть осторожным и не разговаривать с незнакомцами, особенно о деньгах. – Я просто думаю, что не в моей власти судить, кому на самом деле нужна помощь, а кому нет. Это все равно что просить человека станцевать или спеть, чтобы доказать, что он достоин моего внимания. Одной просьбы о помощи, когда она нужна, должно быть достаточно. Да и что такое сто рублей? Заработаем ещё .
На самом деле ничего мы больше не заработаем, но, если Виолетта такая же умная, как я, у нее тоже наверняка достаточно денег на банковском счете. По выражению ее лица мне ничего не понятно, но она останавливает велосипед и ставит его на подножку.
– Тогда так и сделаем. – Она тянется к карману и достает почти два косаря наличными. Затем идет вперед, а я тащусь сзади, и сердце глухо стучит в груди. Я немного опасаюсь, что этот мужик на нас нападет.
Виолетта останавливается в полуметре от бездомного и подзывает меня. В этот самый миг бездомный оборачивается и смотрит мне прямо в глаза.
Ви ждет, пока я заговорю.
– Сэр, это все, что у нас с собой есть. – Я беру двадцатку у Виолетты и протягиваю мужчине все наши наличные.
– Не надо со мной играть. – Он оглядывается, как будто боится, что это какой-то спектакль. Так не должно быть, чужая помощь не должна вызывать у человека подозрений.
– Мы и не играем, сэр. – Я делаю шаг ему навстречу. Виолетта встает рядом со мной. – Знаю, это не так уж много... Извините нас.
– Это... – Мужчина подходит ко мне вплотную, и, клянусь, у меня вот-вот разорвется сердце, словно мои ноги забетонированы в гоночный трек, а на меня разноцветными пятнами несется дюжина автомобилей. Но мужчина не бьет меня. Он обнимает меня, и из-под мышки к нашим ногам падает апельсин. Минуту спустя, когда я умудряюсь совладать с нервами и мышцами, я обнимаю его в ответ, и он напоминает мне отца – ростом, худобой и всей своей фигурой. – Спасибо. Спасибо, – шепчет он, и я не знаю, почему у него красные глаза: потому что ему негде ночевать и он очень устал или потому что он вот-вот заплачет. Однако я не задаю лишних вопросов. Ему не нужно мне ничего доказывать. Жаль, что раньше я не так относился к жизни.
Мужчина кивает Виолетте и засовывает купюры в карман. Больше он ни о чем не просит. Он не бьет меня, а просто уходит, чуть расправив плечи. И я мгновенно жалею, что не спросила его имени, прежде чем он ушел, или по крайней мере не представилась сама.
– Молодец, – говорит шатенка. – Надеюсь, по закону кармы ты в следующей жизни получишь по справедливости.
– Дело не в карме. Я не стремлюсь набрать очки и показать, какой я хороший человек. – Не стоит жертвовать средства на благотворительность, переводить стариков через дорогу или спасать щенков в надежде, что когда-нибудь потом тебя за это отблагодарят. Возможно, я не сумею найти лекарство от рака или положить конец мировому голоду, но маленькие добрые поступки способны творить чудеса. Виолетте я ничего такого не скажу, потому что одноклассники высмеивали все мои подобные мысли, но вообще-то никто не должен испытывать неловкость из-за того, что хочет быть хорошим человеком. – Думаю, мы подняли ему настроение, потому что не притворялись, будто не видим его. Спасибо, что увидела его вместе со мной.
– Надеюсь, мы помогли хорошему парню, – говорит Виолетта.
Точно так же, как Виолетта не ожидает, что я мгновенно стану храброй, я не могу ожидать, что она мгновенно станет щедрой.
Хорошо, что Виолетта не сказала мужчине, что мы сегодня умрем. Это все обесценивает, да? Ведь тогда он решил бы, что мы отдаем ему свои деньги только потому, что сами, возможно, через минуту-другую уже не сможем ими воспользоваться.
Может, благодаря встрече с нами теперь он будет доверять другим. Мне он в этом точно помог.
05:20
Я подхожу к банкомату на углу, а Виолетта прикрывает меня со спины.
Я снимаю почти четыре тысячи рублей – максимальную сумму, которую можно снять в этом банкомате, дурацкий он какой-то. Пока я складываю купюры в конверт для Ксюши, мое сердце неистово колотится в груди: я молюсь, как бы, заметив у меня деньги, кто-нибудь вдруг не выпрыгнул с пушкой в руках. Кто знает, чем это может закончиться. Я выхватываю чек, быстро запоминаю, что у меня на счету остается 199918 рублей, и рву чек на мелкие кусочки. Мне столько не нужно. Можно снять еще наличных для Ксюши и Маши в другом банкомате или в банке, когда он откроется.
– К Ксюше, наверное, рановато идти, – говорю я и, сложив конверт, кладу его к себе в карман. – А то она заподозрит, что что-то не так. Может, потусуемся у нее в подъезде?
– Не. Мы не станем сидеть в подъезде твоей лучшей подружки, потому что ты не хочешь ее обременять. Сейчас пять утра, давай пойдем поедим. Потенциальная Тайная вечеря. – Виолетта ведет меня за собой. – Моя любимая закусочная открыта круглосуточно.
– Звучит прикольно.
Я всегда была большим поклонником утра. Я подписана на несколько страниц на фейсбуке, посвященных рассвету в других городках и странах, и вне зависимости от времени суток в моей ленте всегда мелькают фотографии сияющих зданий, завтраков и людей, которые начинают свой день. Восходящее солнце приносит чувство новизны, и даже при том, что существует вероятность, что я не дотяну до рассвета и не увижу, как лучи солнца просвечивают через кроны деревьев в парке, я должна относиться к сегодняшнему дню как к одному длинному утру. Нужно проснуться, нужно начать свой день.
В столь ранний час улицы пустынны. Я не против людей, просто не осмеливаюсь петь песни в чьем-либо присутствии. Если бы я сейчас была совсем одна, то, наверное, сыграла и спела бы какую-нибудь депрессивную песню.
Мы подходим к кафе «Пушка». Над дверью треугольная вывеска, на которой изображена пушка, стреляющая чизбургером в название кафе, и картошка фри, которая разлетается в разные стороны, как фейерверк. Виолетта пристегивает велосипед к паркомату, я следом за ней захожу в полупустое кафе, и в нос мне сразу бьет запах яичницы и гренок.
Хозяин с усталыми глазами приветствует нас и предлагает занять любые места. Виолетта обходит меня и направляется в дальний угол забегаловки, где занимает столик на двоих возле туалета. Темно-синие кожаные сиденья потрескались, и, глядя на них, я сразу вспоминаю диван у себя дома.
– Это мое любимое место, – говорит Виолетта. – Я бываю здесь пару раз в неделю. Уже даже говорю: «Мне как обычно».
– А почему ты ходишь именно сюда? Твой район? – Я вдруг осознаю, что понятия не имею, где живет мой «Последний друг» и откуда она вообще родом.
– Мой, но только в последние четыре месяца, – кивает Виолетта. – Так вышло, что я оказалась в интернате.
Я не только ничего не знаю о ней, но и ничего еще для нее не сделала. Она верна своей миссии следовать за мной в моем путешествии: вытащила меня из дома, привела и вызволила из больницы, а скоро и к Ксюше со мной пойдет.
Пока Последняя дружба – штука уж больно односторонняя.
Виолетта подвигает ко мне меню.
– На обратной стороне написано про акцию для Обреченных. Все бесплатно, прикинь.
Небывалая удача. На форуме «Обратный отсчет» я много раз читала, что Обреченные идут в пятизвездочные рестораны, ожидая, что их там будут обхаживать, как королей, и кормить всевозможными угощениями за счет заведения, но в итоге им предлагают только скидку. Я рада, что Виолетта привела меня именно сюда.
Откуда-то из кухни выходит официантка и приветствует нас. Ее светлые волосы собраны в аккуратный пучок на затылке, а на значке, приколотом к желтому галстучку, написано «Эйнджел» необычное имя для России.
– Доброе утро, – говорит она с не нашим акцентом и достает ручку из-за уха. Девушка крутит ручку между пальцев. – Поздно вы к нам, да?
– Можно и так сказать, – отвечает Виолетта.
– Скорее очень-очень рано, – возражаю я.
Если Эйнджел и интересна разница формулировок, то виду она не подает.
– Что-нибудь выбрали?
Виолетта изучает меню.
– Ты что, будешь не то, что обычно? – спрашиваю я.
– Сегодня хочу чего-нибудь нового. Последний шанс и все такое. – Он откладывает меню и поднимает взгляд на официантку. – Что посоветуете?
– Вам что, позвонили, что ли? – Ее смешок живет не больше секунды. Девушка поворачивается ко мне, а я опускаю голову все ниже и ниже, пока Эйнджел не присаживается перед нами на корточки. – Быть не может. – Она роняет ручку и блокнот на стол. – Ребята, вы в порядке? Вы больны? И вообще, вы же не прикалываетесь, чтобы я вас бесплатно накормила, так?
Виолетта качает головой:
– Нет, не прикалываемся. Я часто сюда захожу и решила не изменять себе в последний раз.
– Вы что, на самом деле сейчас думаете о еде?
Виолетта наклоняется вперед и читает имя на значке:
– Эйнджел. Что посоветуете?
Девушка прикрывает глаза рукой, пожимает плечами.
– Даже не знаю, – говорит она. – Может быть, набор «Все самое вкусное»? Там картошка фри, мини-сэндвичи, яичница, жареная свиная вырезка, паста... В общем, там все самое вкусное, что у нас есть.
– Мне столько в жизни не съесть. А что вы сами тут больше всего любите? – спрашивает шатенка. – Только не говорите, что рыбу.
– Я люблю салат с цыпленком на гриле. Но это потому, что ем как птичка.
– Тогда буду его, – решает Виолетта и смотрит на меня. – А ты что хочешь, Даш?
Я даже не смотрю в меню.
– Я возьму то, что ты здесь всегда заказываешь.
Как и она, я надеюсь, что это не рыба.
– Но ты даже не знаешь, что это.
– В любом случае, попробую что-то новое. Если только это не куриная грудка.
Виолетта кивает. Она указывает пару позиций в меню, и Эйнджел сообщает, что скоро вернется, после чего поспешно уходит, забыв на столе ручку и блокнот. Я слышу, как она велит повару готовить наши блюда в первую очередь, потому что «за тем столиком сидят Обреченные». Не очень понимаю, кто составляет нам конкуренцию в этом первенстве. Мужчина, который пьет кофе и читает газету? Но я ценю доброту сердца Эйнджел. Интересно, была ли такой же Андреа из Отдела Смерти, пока работа не заглушила в ней последние крохи сострадания?
Я поворачиваюсь к Виолетте.
– Можно у тебя кое-что спросить?
– Не переводи воздух на такие вопросы. Просто спрашивай что хочешь, будь смелее, – отвечает она.
Отвечает она резковато, но вообще-то к месту.
– Зачем ты сказал Эйнджел, что мы умираем? Разве это не испортит ей день?
– Возможно. Но смерть испортит и мой день, и я ничего не смогу с этим поделать, – пожимает плечами.
– Ксюше я говорить не собираюсь, – замечаю я.
– Но почему? Не будь чудовищем. У тебя ведь есть шанс с ней попрощаться. Не упускай его.
– Я не хочу портить ей день. Она мать-одиночка. Ей и так приходится нелегко с тех пор, как не стало ее парня. – А может быть, не такая я и самоотверженная. Может, молчать о своей смерти – это чистый эгоизм. Но я не могу себя заставить. Как сказать лучшей подруге, что завтра тебя уже не будет рядом? И как убедить ее отпустить тебя, чтобы ты не упустила своего шанса пожить последний день перед смертью?
Я откидываюсь на сиденье, испытывая изрядное отвращение к себе.
– Если ты окончательно решила, я тебя поддержу. Не знаю, обидится ли она, – тебе лучше знать. Но послушай, нам пора перестать сомневаться в себе и заботиться о том, как другие отреагируют на нашу смерть.
– А что, если, переставая сомневаться в себе, мы перестаем быть собой? Тебе самому не вскрывают мозг размышления о том, не была ли жизнь лучше до появления Отдела Смерти?
Этот вопрос душит меня.
– Было ли тогда лучше? – переспрашивает Виолетта. – Может быть. Да. Нет. Ответ ничего не значит и ничего не меняет. Пусть все идет как идет, Даша.
Она права. Не буду больше себя мучить. Я сдерживаюсь. Я кучу лет жила в полной безопасности, пытаясь обеспечить себе долгие годы на земле, и посмотрите, чего я добилась. Я на финишной прямой, хотя никогда не участвовала в забеге.
Эйнджел возвращается с напитками и протягивает Виолетте салат с цыпленком на гриле, а передо мной ставит батат-фри и французские гренки.
– Если вам понадобится что-нибудь еще, ребята, пожалуйста, кликните меня. Даже если я не в зале или занята другим клиентом. Я в вашем распоряжении.
Мы благодарим ее, но я замечаю, что ей не хочется уходить. Кажется, она вот-вот присядет рядом с кем-нибудь из нас еще немного поболтать. Но она все же собирается и уходит.
Виолетта стучит вилкой по моей тарелке.
– Ну, как тебе мое «как обычно»?
– Я сто лет не ела гренок. – Я как-то уже подзабыла о существовании французских гренок, но запах корицы мгновенно навеял многочисленные воспоминания. – А вообще очень в тему. Хочешь?
Виолетта кивает, но к моей тарелке не тянется. Она думает о чем-то своем, гоняя салат по тарелке. Она явно чем-то расстроена и ест только курицу. Потом берет блокнот и ручку, которую оставила на столе Эйнджел, рисует круг и несколько раз жирно его обводит.
– Я мечтала путешествовать по свету и фотографировать.
Она рисует карту мира, намечая границы стран, в которых никогда не побывает.
– Типа как фотожурналист? – уточняю я.
– Не, я хотела работать чисто на себя.
– Тогда надо сходить в «Арену путешествий», – говорю я. – Это лучший способ объехать весь мир за один день. На форуме «Обратный отсчет» у нее хорошие отзывы.
– Я на таких форумах не сижу, – говорит Виолетта.
– А я сижу каждый день, – признаюсь я. – Мне спокойнее, когда я вижу, как другие люди находят в себе силы выйти из зоны комфорта.
Виолетта отрывает взгляд от своего рисунка и качает головой.
– Твой Последний друг проследит, чтобы ты из своей зоны комфорта вышел со взрывом. Не в буквальном смысле, а понимаешь в каком. В хорошем. Я криво выразилась.
– Я тебя поняла. – Кажется.
– А ты себя кем видела в будущем? – спрашивает Виолетта. – В профессиональном плане.
– Архитектором. Я хотела строить дома, офисы, театры и парки, – говорю я. И умалчиваю о том, что никогда в жизни не стала бы работать в офисе или что мечтала выступить на построенной мною же сцене. – В детстве я очень любила «Лего».
– Я тоже. Ракеты у меня всегда разваливались, и у моих пилотов с квадратной головой никогда не было особых шансов. – Виолетта тянется к моей тарелке и отрезает себе кусочек гренки, после чего принимается с наслаждением ее жевать, опустив голову и закрыв глаза. Ужасно тяжело смотреть, как кто-то ест свою самую любимую еду в последний раз в жизни.
Я обязана взять себя в руки.
Обычно хуже всего бывает перед тем, как станет лучше, но сегодня все наоборот.
Когда наши тарелки пустеют, Виолетта встает и подзывает Эйнджел.
– Будет секундочка, принесите счет, хорошо?
– Мы вас угощаем.
– Пожалуйста, можно мы заплатим? Для меня это очень важно, – говорю я. Надеюсь, она не думает, что я манипулирую ее чувством вины.
– Поддерживаю, – кивает Виолетта. Возможно, она сюда больше не вернется, но мы хотим, чтобы это кафе не закрывалось как можно дольше и работало ради других посетителей. А ведь выручка – это то, что позволяет им оплачивать счета.
Эйнджел энергично кивает и приносит нам чек. Я протягиваю пластиковую карту и, когда девушка возвращает ее мне, оставляю ей чаевых в три раза больше стоимости нашего недорогого завтрака.
Теперь у меня остается чуть меньше 19 000 рублей. Наверное, помочь кому-нибудь начать жизнь заново на эти деньги нельзя, но это хоть какая-то помощь.
Виолетта кладет рисунок земного шара в карман.
– Пойдем?
Я остаюсь сидеть на месте.
– Встать – значит уйти, – говорю я.
– Ага, – говорит Виолетта.
– Уйти – значит умереть, – говорю я.
– Не-а. Уйти – значит пожить перед тем, как умереть. Вперед.
Я встаю, благодарю Эйнджел, помощника официанта и хозяина кафе, и мы выходим на улицу.
Сегодня – одно длинное утро. Но я обязана проснуться и вылезти из-под одеяла. Я смотрю вперед на пустынные улицы и иду навстречу Виолетте и его велосипеду; навстречу своей смерти, которая с каждой потерянной нами минутой становится ближе; навстречу миру, который сегодня играет против нас.
Виолетта
05:53
Ничего сказать не могу, Даша – прикольная, мне нравится проводить с ней время, но было бы реально круто в последний раз посидеть в «Пушке» с плутонцами и поболтать обо всем хорошем и плохом, что с нами случалось. Только это слишком рискованно. Я знаю, в каком положении оказалась, и не хочу, чтобы они из-за меня пострадали.
Правда, хоть сообщение они могли мне отправить.
Я отстегиваю велик, выкатываю его на дорогу и бросаю шлем Даше. Она едва его не роняет.
– Так, напомни, где живет Ксюша?
– Зачем ты даешь его мне? – спрашивает Даша.
– Чтобы ты не раскроила себе череп, когда будешь падать. – Я забираюсь на велик. – Отстойно же будет, если тебя угробит твой Последний друг.
– Но это одноместный велосипед.
– У меня есть пеги на заднем колесе, – говорю я. Алтын все время на них ездит. Она мне доверяет и знает, что я не впилюсь в какое-нибудь авто и не отправлю ее на тот свет.
– Ты хочешь, чтобы я стояла сзади на этих подножках, а ты везла меня в темноте? – спрашивает она.
– Но ты при этом будешь в шлеме, – говорю я. Твою ж мать, а я уже надеялась, что она и правда готова выйти из зоны комфорта.
– Нет. Этот велосипед нас и прикончит.
Сегодняшний день в самом деле нелегко ему дается.
– Ничего подобного. Доверься мне. Я не слезаю с этого велика уже два года. Давай, Даш, залезай.
Очевидно, она в дикой нерешительности и все же с усилием надевает на голову шлем. У меня теперь есть дополнительная причина быть осторожной, я же не хочу, чтобы на том свете меня преследовала фраза «А ведь я тебе говорила!». Забравшись на пеги, Даша хватает меня за плечи и крепко в них вцепляется. Растет над собой. Горжусь! Это все равно что выгнать птицу из гнезда или, скорее, даже вытолкнуть ее, потому что ей надо было улететь оттуда много лет назад.
Продуктовый магазин открывает ставни новому рабочему дню, а луна еще висит высоко над головой. Я давлю на педали, и Даша соскакивает на землю.
– Нет. Я пойду пешком. И тебе советую. – Она расстегивает шлем, снимает его с головы и отдает мне. – Прости. У меня просто появилось дурное предчувствие, а мне сейчас только и остается, что доверять интуиции.
Мне бы надо быстро нацепить шлем и уехать подальше. Пусть Даша идет к Ксюше, а я займусь своими делами, какими бы они ни были. Но вместо того, чтобы разойтись с ней в разные стороны, я вешаю шлем на руль и опускаю ногу на тротуар.
– Тогда не будем тормозить. Не знаю, сколько нам осталось жить, но лично я не хочу все пропустить.