2
Дарья
01:06
Я снова оказываюсь в своей комнате – и мгновенно чувствую себя лучше, будто только что выиграла ещё одну катку в доте 2.
Мое отношение к смерти нельзя назвать наивным. Я знаю, что мне от нее не уйти, но не обязательно и рваться к ней сломя голову. Оставаясь дома, я выигрываю время. Я всегда хотела пожить подольше, и у меня по-прежнему есть возможность не оказывать самому себе медвежью услугу и не выходить из дома, особенно в столь поздний час.
Я запрыгиваю в постель с таким облегчением, какое испытываешь, только когда просыпаешься в школу и понимаешь, что сегодня суббота. Я накидываю одеяло на плечи, снова открываю ноутбук и, игнорируя имейл от Отдела Смерти, фиксирующий точное время моего разговора с Андреа, продолжаю читать вчерашний пост на форуме «Обратный отсчет», от которого меня отвлек звонок.
Его написал двадцатидвухлетний Обреченный по имени Кит. В статусах не так уж много говорилось о его жизни – понять можно было только то, что Кит был одиночкой, предпочитавшим гулянкам с одноклассниками пробежки с золотистым ретривером Турбо. Он искал для Турбо новый дом, потому что не сомневался: отец всучит пса первому встречному, и его тут же заберут, такой этот Турбо красивый. Черт, я бы и сама его себе забрала.. Но прежде чем отдать своего пса, Кит вместе с ним в последний раз оббегал все свои любимые места в городе. Его лента перестала обновляться где-то в районе Центрального парка.
Я не знаю, как умер Кит. Не знаю, выжил ли Турбо или умер вместе с хозяином. И не знаю, как было бы лучше. Я ничего не знаю. Я могла бы посмотреть вчерашнюю статистику по разбойным нападениям и убийствам в Центральном парке в районе 17:40, когда лента перестала обновляться, однако пусть лучше эта история останется в тайне – для моего же собственного душевного спокойствия. Вместо этого я открываю папку с музыкой и включаю «Звуки космоса».
Пару лет назад сотрудники НАСА создали специальный инструмент, который позволяет записывать звуки разных планет. Да-да, мне это тоже сначала показалось дичью, особенно потому, что во всех фильмах на эту тему говорится, что в космосе звука нет. Но это не так, звук там есть, просто он существует в форме магнитных колебаний. В НАСА конвертировали их в доступный человеческому уху формат, и теперь, даже прячась в своей комнате, я могу познать волшебство Вселенной. Некоторые планеты звучат зловеще, как саундтреки к научно-фантастическим фильмам, в которых события разворачиваются в каком-нибудь инопланетном мире. Под «инопланетным» в этом случае я понимаю мир, в котором живут инопланетяне, а не мир за пределами Земли. Нептун звучит как быстрое течение, Сатурн как-то жутко завывает, и поэтому его я слушать перестала; то же касается и Урана – только там еще свистят какие-то ветры, похожие на лазерную перестрелку космических кораблей. Звуки планет – прекрасная тема для разговора в компании. Это если вам есть с кем поговорить, а если нет – то они сойдут за белый шум, под который классно засыпать.
Я отвлекаюсь от мысли о своем Последнем дне, читая другие истории на форуме «Обратный отсчет» и слушая звуки Земли, которые всегда напоминают мне успокаивающую птичью трель или тихое пение кита, в которых в то же время есть нечто странное, нечто подозрительное, только я никак не пойму что. Музыка Земли чем-то похожа на музыку Плутона, в которой одновременно слышится шум моря и шипение змей.
Я включаю трек Нептуна.
Виолетта
01:18
Глухой ночью мы едем в Плутон.
«Плутон» – название, которое мы дали интернату, где оказались, когда наши родители нас бросили или погибли. И хотя настоящий Плутон разжаловали из ранга планет в карликовые планеты, мы друг для друга не перестали быть чем-то важным.
Я осталась без семьи только четыре месяца назад, а Бергер и Алтын друг с другом гораздо дольше. Родители Алтын умерли при пожаре по вине какого-то поджигателя, которого так и не нашли, но кем бы он ни был, Алтын надеется, что он горит в аду за то, что забрал у нее семью. Алтын тогда была тринадцатилетней хулиганкой, которая не оказалась нужной больше никому, кроме органов опеки.
Мать Бергер бросила ее еще ребенком, а папаша сбежал четыре года назад, когда не смог больше оплачивать счета. Месяц спустя Бергер узнала, что его папаня совершил самоубийство, и с тех пор она не пролила по нему ни единой слезы и даже не поинтересовалась, как и где он умер.
Еще до того, как я узнала, что умру, я осознавала, что Плутону недолго осталось быть моим домом. Но сейчас Алтын и Бергер со мной – и это главное. Они были рядом с того самого дня, как я попала в интернат. Всегда – и во время семейных праздников, и во время вечернего нытья – они были рядом, справа и слева от меня.
Останавливаться я не планировала, но все-таки торможу, когда вижу церковь, куда приходила спустя месяц после несчастного случая. То были мои первые выходные с Кирой. Здание монолитное, с темно-красными башенками и отделкой из грязно-белого кирпича. Я хочу сфотографировать витражи, но, боюсь, вспышка все испортит. А впрочем, неважно. Если фотография достойна инстаграма, я все равно накладываю на нее классический черно-белый фильтр. Проблема лишь в том, что вряд ли снимок церкви, сделанный рукой такой безбожной, как я, – лучшая последняя фотка для моих семидесяти подписчиков.
– Ты чего, Вил?
– Это церковь, в которой Кира играла для меня на пианино, – отвечаю я.
Она католичка, но мне свою веру не навязывала. Мы разговаривали о музыке, и я упомянула, что с недавних пор тащусь от классики, которую раньше часто включала Оливия, когда занималась. Кира решила, что я должна услышать эту музыку вживую, и захотела лично ее для меня исполнить.
– Нужно рассказать ей о звонке.
Бергер дергается. Уверена, ее так и подмывает напомнить мне, что Кира хочет от меня отдохнуть, но ведь в Последний день это уже не имеет никакого значения.
Я слезаю с велосипеда и откидываю подножку. Далеко от девочек я не отхожу, просто делаю пару шагов ко входу, и в этот миг из церкви выходит священник, сопровождающий женщину в слезах. Она постукивает кольцами на руке, кажется, с топазами. Похожие мама как-то заложила в ломбарде, чтобы купить Оливии билеты на концерт в день ее тринадцатилетия. Должно быть, эта женщина Обреченная или знает Обреченного. Ночные смены в народе недаром называют «мертвыми», и сейчас это больше не шутка. Алтын и Бергер вечно стебутся над священниками, которые сторонятся Отдела Смерти и его «нечистых сатанинских видений», но все-таки круто, что некоторые священники и монахини работают с Обреченными далеко за полночь, отпуская грехи, крестя некрещеных и все такое прочее.
Если где-то там есть Бог, как верила мама, надеюсь, сегодня он меня поддержит.
Я звоню Кире. Шесть гудков, после чего включается голосовая почта. Я набираю еще раз – та же история. Пробую снова, и голосовая почта включается уже после трех гудков. Кира не хочет со мной разговаривать.
Я набираю сообщение:
Мне позвонил Отдел Смерти. Может, и ты позвонишь.
Но нет, я не сука и не могу это отправить.
Я исправляю:
Мне позвонил Отдел Смерти. Можешь перезвонить?
Не проходит и минуты, как раздается звонок. Обычная мелодия, а не сирена Отдела Смерти, от которой замирает сердце. Это Кира.
– Привет.
– Ты серьезно? – с ходу спрашивает она.
Если бы я пошутила, она бы точно убила меня за ложную тревогу. Бергер однажды так соврала, лишь бы привлечь внимание, но Кира быстро ее раскусила.
– Да. Мне нужно тебя увидеть.
– Где ты? – Она говорит мягко и не пытается повесить трубку, как все последние разы.
– У церкви, куда ты меня приводила, – говорю я. Здесь капец как спокойно, будто я могла бы провести тут весь день и дожить до завтра. – С Алтын и Бергер.
– Почему вы не в Плутоне? Где это вы бродите в понедельник ночью?
Мне нужно больше времени, чтобы ответить на этот вопрос. Может быть, лет восемьдесят, но столько у меня нет, а взять себя в руки и рассказать все прямо сейчас я не готов.
– Мы сейчас на пути к Плутону. Давай встретимся там?
– Что? Нет. Оставайся в церкви, я сейчас приеду.
– Я не умру, пока снова тебя не увижу, поверь...
– дура! – Теперь Кира плачет, и голос ее дрожит так же, как в тот вечер, когда мы попали под дождь без курток. – Господи, ты меня прости, но знаешь, сколько было случаев, когда Обреченные давали такие обещания, а потом им на голову падало пианино?
– Думаю, не так уж и много, – говорю я. – Смерть от падения пианино – явление не такое уж частое по теории вероятности.
– Ничего смешного, Виолет. Я одеваюсь, а ты не двигайся с места. Мне нужно максимум тридцать минут.
Надеюсь, она простит меня за все, в том числе за сегодняшнее. Мы встретимся раньше, чем Рома до нее доберется, и я успею рассказать историю со своей стороны. Уверена, Рома поедет домой, приведет себя в порядок и позвонит ей с телефона брата, чтобы поведать, какое я уебище. Лучше, конечно, так, чем если он позвонит копам, иначе я проведу свой Последний день за решеткой или, чего доброго, подвернусь какому-нибудь случайному легавому под дубинку. Думать обо всем этом мне не хочется; я просто хочу встретиться с Кирой и попрощаться с плутонцами как подруга, которую они знают, а не как чудовище, которой я стала этой ночью.
– Встречаемся дома. Просто... приезжай. Пока, Кира.
Я вешаю трубку раньше, чем она успевает возразить. Потом сажусь на велосипед, в то время как телефон вновь начинает трезвонить.
– Какой план? – спрашивает Алтын.
– Возвращаемся в Плутон, – говорю я. – Вам, ребята, предстоит организовать мои похороны.
Я проверяю время: 01:30.
Есть вероятность, что кто-нибудь из плутонцев тоже получит предупреждение. Я им этого не желаю, но, быть может, мне не придется умирать одному.
А может, такова моя участь.
Дарья
01:32
Я просматриваю «Обратный отсчет», и он жутко меня угнетает. Но и отвести взгляд от него невозможно, потому что у каждого зарегистрированного в системе Обреченного есть история, которой он хочет поделиться. Когда кто-то выставляет перед вами свой жизненный путь, невозможно отвернуться, даже если вы точно знаете, что в конце этого пути он умрет.
Если я не выйду из дома, то смогу помочь кому-нибудь онлайн.
На форуме есть пять вкладок: «Популярное», «Новое», «Рядом с тобой», «Платные посты», «Случайное» – и я, как обычно, первым делом просматриваю рубрику «Рядом с тобой», вдруг кого узнаю... Никого. Отлично.
А впрочем, я бы не отказалась с кем-нибудь потусоваться.
Я наугад выбираю Обреченного. Имя пользователя: Geoff_Nevada88. Он принял звонок в четыре минуты первого, уже вышел из дома и направляется в свой любимый бар. Парень надеется, что на входе его не попросят предъявить документы, ведь ему только двадцать лет, а свое поддельное удостоверение он недавно потерял. Уверен, все у него пройдет гладко. Я помечаю его ленту флажком и теперь буду получать уведомление после каждого его обновления.
Затем перехожу к следующему аккаунту. Имя пользователя: WebMavenMarc. Раньше он работал эсэмэмщиком в компании, производящей газировку. Он дважды упоминает об этом в своем профиле. Марк не уверен, что успеет повидаться с дочерью. Этот Обреченный как будто бы стоит передо мной и щелкает пальцами прямо у меня перед носом.
Я должна повидать папу, даже несмотря на то что он без сознания. Он должен знать, что я приходил к нему перед смертью.
Я откладываю ноутбук, не обращая внимание на оповещения избранных аккаунтов, и иду прямиком в папину спальню. В то утро, уходя на работу, он не заправил кровать, но я уже давно это сделала за него, не забыв аккуратно подоткнуть одеяло под подушки, как он любит. Я сажусь на его половину кровати (правую, потому что мама, судя по всему, всегда предпочитала левую, и даже после того, как ее не стало, папа соблюдал это правило, точно никогда не списывая маму со счетов) и беру в руки фотографию в рамке. На ней он помогает мне задуть свечи на торте с персонажами из «Истории игрушек», который я получила на шестилетие. На самом деле свечи он задул тогда сам, а я над ним хохотала. Папа говорит, что держит эту фотку на прикроватном столике, потому что я на ней очень веселая.
Знаю, это странно, но папа мне такой же лучший друг, как Ксюша. Признайся я в этом вслух – меня бы засмеяли, однако у нас с ним всегда были прекрасные взаимоотношения. Конечно, не идеальные, но, уверена, если взять двух любых людей в мире – в школе, в городе, на другом конце планеты, – то выяснится, что и они тоже постоянно сталкиваются и с дурацкими, и с очень важными проблемами, однако лишь самым близким удается их преодолеть. Мы с папой никогда не ссорились настолько серьезно, чтобы больше друг с другом не разговаривать. А вот среди Обреченных на форуме «Обратный отсчет» многие так ненавидят своих отцов, что отказываются с ними мириться – и неважно, умирают ли их отцы или они сами.
Я вынимаю фотографию из рамки, складываю ее и прячу в карман. Не думаю, что папу расстроят заломы. Потом встаю. Я хочу поехать в больницу, попрощаться с ним и оставить фото у кровати, чтобы он точно его увидел, когда очнется. Хочу, чтобы он ощутил умиротворение, как в самый обычный день, прежде чем кто-нибудь скажет ему, что меня не стало.
Я покидаю его спальню, полна решимости выйти из дома, но вдруг замечаю в раковине гору грязной посуды. Нужно вымыть ее, чтобы по возвращении папе не пришлось отмывать грязные тарелки и чашки с засохшими следами горячего шоколада.
Клянусь, это не отмазка, чтобы не выходить из дома.
Честное слово.
Виолетта
01:41
Раньше мы носились по улицам на великах, как будто у нас в буквальном смысле слетели тормоза, но сегодня все иначе. На перекрестках мы постоянно смотрим направо и налево и останавливаемся на красный свет, как, например, сейчас, когда на дорогах нет ни одного автомобиля. Мы проезжаем мимо клуба «Кладбище Клинта», который каждый вечер открывает двери Обреченным. Рядом со входом уже собралась толпа молодежи двадцати с лишним лет, и в очереди царит чистый хаос. Должно быть, к этим громилам на входе деньжата текут рекой, ведь все Обреченные и их друзья мечтают в последний раз как следует оторваться на танцполе, пока их время не истекло.
Брюнетка (жесть какая красивая) вопит, когда к ней подкатывает какой-то придурок со старой как мир пикаперской фразочкой «Может, ты все-таки доживешь до завтра с капелькой витамина Я в организме...», а ее подружка начинает с размаху лупить его сумочкой, пока он не отстает. Бедная девушка не может отделаться от мудацких приставаний даже тогда, когда скорбит о своей судьбе.
Загорается зеленый, мы трогаемся с места и уже несколько минут спустя добираемся до Плутона. Наш интернат – это дуплекс с высоким фундаментом и видавшим виды фасадом: сколотые кирпичи, яркие неразборчивые граффити. На окнах первого этажа решетки, но не потому, что мы малолетние преступники. Это для того, чтобы никто не проник внутрь и не обокрал детей, которые уже и так многое в жизни потеряли. Мы оставляем велосипеды у лестницы, бежим к двери, заходим. Затем свободно, не на цыпочках идем по дешевой черно-белой плитке в коридоре прямиком в гостиную. Здесь висит доска для объявлений с информационными листовками про секс, анализы на ВИЧ, аборты, медицинское обследование детей, взятых под опеку, и прочее, и прочее. Но, несмотря ни на что, в этих стенах я чувствую себя как дома, а не как в казенном учреждении.
В гостиной камин, который не работает, но выглядит шикарно. Стены покрашены в оранжевый, и благодаря им я в этом году настроился на осень еще летом. Вот дубовый стол, за которым после ужина в будние дни мы играем в «Карты против человечества» или «Табу». Вот телевизор, по которому мы с Бергер смотрели реалити-шоу «Дом хипстера», притом что Кира на дух не выносит хипстеров и предпочитает, чтобы я смотрел хентай. А вот диван, на котором мы по очереди спали, потому что он куда удобнее наших кроватей.
Мы поднимаемся на второй этаж, где располагается наша спальня. Здесь, честно говоря, и для одного-то жильца тесновато, что уж говорить о трех, но у нас тут своя атмосфера. Правда, если Бергер на ночь поест гороха, приходится открывать окно, хотя на улице бывает до жути шумно.
– Хочу сказать вот что, – говорит Бергер, закрывая за нами дверь. – Ты правда многого добилась. Только подумай, сколько всего ты успела сделать с тех пор, как сюда попала.
– И сколько всего не успела. – Я сажусь на кровать и откидываюсь на подушку. – На меня безумно давит то, что теперь всю жизнь нужно прожить за один день. – Может быть, даже не за полные сутки. Хорошо, если у меня есть хотя бы часов двенадцать.
– Никто и не ждет, что ты найдешь лекарство от рака или спасешь панд от вымирания, – пожимает плечами Алтын.
– Йоу, этим ребятам в Отделе Смерти повезло, что они не умеют предсказывать смерть животных, – говорит Бергер, а я раздраженно цыкаю и качаю головой. Она выступает в защиту панд, хотя ее лучшая подруга вот-вот умрет. – Не, ну правда! Прикиньте, как все возненавидят чувака, который приговорит к смерти последнюю панду на планете. СМИ сойдут с ума, чувак будет постить селфи, и...
– Да ясно, – прерываю ее я. Я не панда, и средствам массовой информации на меня плевать. – Ребята, сделайте одолжение – разбудите Крис, Леру и Амину. Скажите, что я хочу устроить похороны перед тем, как уйду из дома. – Крис так и не прониклась ко мне симпатией, но благодаря ей я обрела дом, а многим об этом даже мечтать не приходится.
– Тебе надо переждать вот здесь, – говорит Алтын и открывает наш единственный шкаф. – Вдруг мы победим систему? Ты можешь стать исключением! Запрем тебя внутри, и все.
– Либо я там задохнусь, либо мне на голову свалится тонна твоего шмотья. – Уж ей ли не знать, что исключений не бывает, что все эти надежды – хрень собачья. Я сажусь на кровати. – У меня не так много времени, девки. – Меня немного трясет, но я беру себя в руки. Не могу себе позволить сорваться в их присутствии.
У Бергер снова начинается тик.
– Тебя можно оставить одного?
Я не сразу понимаю, что она имеет в виду.
– Рук на себя я не наложу, – говорю я.
Покончить с собой я не планировала.
Меня оставляют одного в комнате. Белье, которое мне больше не нужно стирать. В углу кровати лежит свернутое одеяло Киры, желтое с узором из разноцветных журавликов. Я укутываю им плечи. Одеяло принадлежало Кире, когда она была ребенком, – это семейная реликвия из детства ее мамы. Мы с Кирой начали встречаться, когда она еще жила здесь, в Плутоне; мы вместе отдыхали под этим одеялом и изредка устраивали на нем пикник в гостиной. Офигенные были времена. После расставания Кира не просила вернуть ей одеяло, кажется, потому что не хотела меня отпускать. Одеяльце будто бы намекало, что у меня все же есть шанс ее вернуть, но уже мне это не нужно.
Эта комната капитально отличается от той, в которой я выросла: бежевые, а не зеленые стены, две дополнительные кровати и соседи по спальне. Сама комната меньше вполовину, и в ней нет ни штанги, ни постеров с майли сайрус. И все же здесь есть ощущение дома. Здесь я узнала, что люди могут значить куда больше, чем вещи. Алтын, например, выучила этот урок тогда, когда пожарные тушили пламя, поглотившее ее дом, родителей и все, что она любила.
У нас тут все просто.
К стене над моей кроватью кнопками прикреплены фотографии, которые Кира распечатала из моего инстаграма: парк, куда я всегда хожу подумать; потная белая футболка свисает с рамы моего велика (кадр, сделанный после веломарафона прошлым летом); кем-то оставленная посреди улицы стереосистема, играющая песню, которую я никогда раньше не слышала и больше не услышу; Бергер с разбитым носом (мы тогда придумывали особое рукопожатие плутонцев, но что-то пошло не так, и мы, как придурки, столкнулись башками); два кеда, один одиннадцатого, второй девятого размера (покупая новую пару, я схватила ее, не удосужившись глянуть на подошву); мы с Кирой, где у меня такой чумной взгляд, будто я накурилась, хотя это не так.. накурилась я позже, но фотка все равно вышла зашибись. следы в грязи, которые я сфотографировала после того, как долго гнался за Кирой по парку (до этого целую неделю лил дождь); две тени, сидящие рядом (Алтын сопротивлялась, но я все равно нас сфотографировала); и еще миллион снимков, которые я буду вынуждена оставить девочкам, когда уйду отсюда.
Уйду отсюда.
Я так не хочу уходить.