глава 2
Спустя несколько часов Ники спустился позавтракать. По субботам у него не было ранних деловых встреч, поэтому он, как правило, задерживался за столом с кофе и газетой, в основном игнорируя Ынче. Сегодняшнее утро ничем не отличалось — словно никакой ссоры не было и в помине. Они ели на кухне свой обычный завтрак, и такая домашняя атмосфера создавала ложное ощущение нормальной семейной жизни. Но, если Ынче эта интимность напрягала и нервировала, то Ник оставался спокойным, как удав. И опять же в этом не было ничего нового, так как Ники редко проявлял эмоции. Фактически во время их спора прошлой ночью Ынче впервые видела мужа настолько несдержанным. Рики всегда скрывал свои чувства, но в то же время ясно давал понять, как сильно презирает Ынче: он отказывался встречаться с ней взглядом, не целовал в губы во время занятий любовью, и иногда разговаривал с ней, словно с пустым местом. Ынче же никогда не умела скрыть от Ники, что чувствовала. С той самой первой встречи почти два года назад.
Как безнадежно она увлеклась им тогда. Как быстро влюбилась.
В тот день Ники пришел к ним домой на ужин. Отец не объяснил, кто их гость, просто сказал, что это сын одного его старого знакомого. Он оставил Ынче в одиночестве приветствовать гостя, чтобы затем эффектно появиться. Хон Сону знал много трюков, как сбить с толку бизнес-оппонентов. Ему нравилось встречаться с ними на своей территории, в своем доме. Естественное радушие и доброжелательность Ынче подкупали гостей, они теряли бдительность и легко попадались в лапы Сону .
До девятнадцати лет Ынче не знала о своей роли в этих махинациях и просто радовалась, что помогает отцу развлекать его важных гостей. Но еще до встречи с Ники поняла, что отец ее просто использует. Внешне Ынче оставалась обаятельной, милой и гостеприимной, в общем, непревзойденной хозяйкой дома, а внутри нее поселилось уныние и разочарование.
Нашимура Рики появился в их доме с видом человека готового к нешуточной битве и, казалось, очень удивился, увидев в огромном холле одну лишь Ынче . Он замер и недоуменно нахмурился, а Ынче настолько оторопела, что впервые в жизни забыла о манерах. Она не могла произнести ни слова, выбитая из колеи появлением этого великолепного мужчины. Как и многие гости, приходящие на ужин, он был одет в дорогой костюм. Однако всклокоченные волосы, легкая небритость и ослабленный узел галстука придавали ему этакий бунтарский вид, внося нотку дисгармонии в идеальный деловой облик. Ынче никогда не встречала таких мужчин прежде, и ей тут же захотелось узнать о нем абсолютно все.
Первым пришел в себя Ники . Он сделал шаг, а потом еще один, и еще, пока не оказался так близко к Ынче, что при каждом вдохе его грудь слегка прикасалась к ней.
Девушка запрокинула голову, удивленно уставилась на мужчину, с восхищением рассматривала его лицо.
Даже теперь Ынче хорошо помнила каждое слово и жест, а так же эмоции, что они вызвали.
— Привет, cara. — От его голоса, мягкого и обволакивающего с небольшой хрипотцой, Ынче покрылась мурашками. — Как тебя зовут?
— Хон Ынче, — только и смогла вымолвить она.
От мужчины исходил замечательный аромат, Ынче наклонилась и вдохнула.
— Хон Ынче? — Хрипотца в его голосе стала более явной. — Bellissima (п.п.: итал. «прекрасная»). Я — Ники.
— Да, — невпопад ответила Тереза.
Ники. усмехнулся, тепло, по-мальчишески, и стал еще красивее в глазах Ынче.
— Можешь его сказать? — спросил он.
— Что?
— Мое имя. Хочу услышать, как они, — он обвел пальцем контур ее губ, — его произносят.
Ынче почти перестала дышать и чуть слышно простонала.
— Скажи его, cara. Пожалуйста. Всего 2 маленьких слога.
— Ники, — шепнула Ынче, и теперь уже он застонал.
— Совершенство. Ты само совершенство, маленькая Ынче.
Никто и никогда раньше не видел в Хон совершенство.
Никто и никогда раньше не улыбался ей с таким одобрением и теплотой во взгляде.
С этим красивым незнакомцем девушка впервые почувствовала себя желанной, и в промежутке между двумя ударами сердца потеряла голову и влюбилась.
«Не думай о прошлом. Его не изменить. Лучше сосредоточиться на настоящем», — мысленно встряхнула себя Ынче.
Завтрак проходил мучительно медленно. Тишина на кухне нарушалась лишь шелестом страниц. Ники читал деловой раздел газеты и, казалось, не замечал висящее в воздухе напряжение. Он спокойно уплетал завтрак, тогда как Ынче едва притронулась к еде.
— Тебе нужно съесть что-то помимо кусочка тоста. Ты похудела, — вдруг сказал Ники , когда Ынче понесла свою пустую тарелку к раковине.
То, что муж заметил, сколько она съела, хотя едва ли взглянул на нее поверх газеты, поразило Ынче.
— Я не голодна, — тихо ответила она, ставя тарелку в мойку.
— Того, сколько ты ешь и воробью не хватит. — Рики опустил газету, посмотрел точно на Ынче и перевел взгляд на свою чашку с кофе.
Прямой зрительный контакт был настолько необычен, что Ынче чуть не ахнула вслух.
— Мне хватает.
В обычной ситуации она бы вообще не ответила, но сейчас ей хотелось проверить, сможет ли заставить Ники снова встретиться с ней взглядом. Не удалось. Он просто пожал плечами, бросил аккуратно сложенную газету рядом с пустой тарелкой и, сделав последний глоток кофе, встал из-за стола. Подняв руки над головой, Ники потянулся, его черная футболка задралась, оголяя в меру накаченный живот. При виде его позолоченной солнцем кожи, у Ынче внезапно пересохло во рту, и она снова прокляла то, как ее тело отзывается на близость мужа.
В первый год брака Ынче еще тешила себя надеждой, что Ники ее полюбит. Верила — если муж увидит, как сильно она его любит, то опять станет тем смеющимся, нежным мужчиной, которым был в первый месяц их знакомства. Что именно вызвало такую перемену в поведении Ники, Ынче точно не знала. Но судя по фразам, которые он то и дело ронял, когда злился — как, например, вчера ночью, — подозревала, что к этому причастен ее отец.
Так или иначе, но после почти двенадцати месяцев замужества Ынче пришлось посмотреть в лицо реальности и признать, что Ники ее ненавидит. Ненавидит настолько, что едва может заставить себя говорить с ней, целовать ее, прикасаться к ней за пределами постели и даже смотреть на нее. Ынче поняла — оттепель не наступит; их с Ники брак навсегда останется холодной зимней пустыней, и если она хочет снова почувствовать солнечное тепло, ей нужно уйти. С тех пор Хон все тянула и тянула, набираясь храбрости сообщить мужу, что хочет развестись. И вот вчера, наконец, сказала. Увы, все вышло не так, как представлялось девушке , и теперь ей предстояло найти другой путь, чтобы выйти из этого брака, не рискуя благополучием кузины.
Вонëн и Сонхун Пак ожидали своего первенца. Беременность Вонëн протекала легко, однако Ынче боялась, что переживания из-за потери книжного магазина скажутся на здоровье кузины и будущего племянника или пленницы .
Тяжело вздохнув, Ынче принялась за посуду. По субботам у прислуги был выходной, поэтому Ынче, не дожидаясь горничной, сама убирала за собой и мужем. Ей нравилось хлопотать по хозяйству: прибираться и изредка готовить. Конечно, у них имелся штат помощников, ведь они жили в особняке с десятью спальнями и пятью ванными комнатами, но Ынче отчаянно цеплялась за то, что считала некоторым подобием нормы.
В компании своего отца Ники начал с самых низов и к тридцати годам добрался до должности руководителя, а у Ынче, как у дочери богатого отца, а теперь жены состоятельного мужа, по сути, никогда не было нормальной — в понимании обычных людей — жизни. Она надеялась, что ведение домашнего хозяйства не позволят ей оторваться от реальности. Ники, в свою очередь, даже не притворялся, что понимает, зачем Ынче это нужно. Как-то раз вскоре после свадьбы он насмешливо обвинил Ынче, что она «играется в семью». Но с тех пор он, похоже, он перестал это замечать.
Ынче уже ополоснула тарелки и чашки и собралась загрузить их в посудомоечную машину, как вдруг остановилась и вышла из кухни, оставляя Ники одного. В спальне она сменила спортивный костюм на джинсы и футболку, собрала свои длинные цвета горького шоколада волосы в хвост и накинула джинсовую куртку, чтобы не замерзнуть.
Проходя мимо открытой двери кабинета, куда после завтрака, прихватив ноутбук, удалился Ники, она крикнула:
— Я ухожу.
Ники резко повернул голову и как-то странно поглядел на Ынче.
— Куда ты…
— Когда вернусь, не знаю, — прервала его Ынче, подхватывая сумку на длинном ремешке и ключи от машины.
Ее надежный серебристый Mini Cooper уже разогрел двигатель. Зная, что должна помахать мужу на прощание, Ынче изобразила требуемый жест, вырулила на подъездную дорожку и отправилась в путь. Она не знала, куда едет, но ясно понимала, что заплатит за свою выходку, когда вернется домой. Ники любил держать ее в коробке с надписью «жена» и доставать от туда только когда требуется идеальная хозяйка для приема. Ее мятеж будет иметь неприятные и непредсказуемые последствия, и все же Ынче радовалась, поступая так не похоже на себя. Мобильник тут же начал звонить, но она отключила его и бросила на пассажирское сидение, когда притормозила у светофора.
Было еще рано, едва минуло девять, но на дорогах уже образовался привычный для выходного дня затор. Однако это не помешало Ынче ощутить себя свободной, покидая относительное спокойствие Сеула — одного из самых состоятельных и красивых городов Кореи. Обычно она бы поехала и провела день с Сонхуном и Вонëн, но именно там Ники ее и будет искать, поскольку знает, как мало у нее знакомых.
Ынче всегда с трудом заводила друзей. В детстве отец не пускал ее играть с другими ребятами, и так уж вышло, что единственным настоящим другом, с которым Ынче вместе росла, была ее кузина Вонëн. Предки Ынче в одна тысяча восьмисотом году основала один из первых банков в этой стране. Семья Хон всегда стояла на высшей ступеньке социальной лестницы, и Хон Сону – отец Ынче – считал, что «девочка такого происхождения и исключительно домашнего воспитания не должна якшаться с кем попало». Ынче росла, играя либо одна, либо с Вонëн, либо, когда отца не было дома, с детьми экономки. Взрослея, Ынче оставалась все такой же замкнутой и одинокой, и даже теперь почти все свое свободное время проводила с Сонхуном и Вонëн или изучала новые рецепты с Джису — экономкой в их с Ники доме. Одиночество стало замкнутым кругом, циклом, который Ынче не знала, как разорвать.
Решая, что делать со своей временной свободой, Ынче снова поступила, как ей не свойственно — пошла в кино. Это был побег от действительности в чистом виде, а если чего Ынче и отчаянно желала сейчас, так это убежать от своей жизни. Она переходила из одного кинозала в другой, смеясь, плача, вздрагивая или подпрыгивая, в зависимости от сюжета фильма. Это был самый непродуктивный день за всю ее жизнь, и Ынче наслаждалась каждой минутой.
Последний сеанс закончился после полуночи. От долгого сидения в темноте и мерцающего света проектора у нее разболелась голова, а от попкорна и содовой — живот. Думая о возвращении домой, Ынче ежилась. Она не знала, чего ждать от Ники . Раньше он всегда, даже в постели, строго контролировал свои эмоции, но ведь и она раньше не и делала ничего подобного. Ынче стремилась всегда быть идеальной женой и дочерью, ставить интересы мужа и отца выше своих. Наверное, поэтому что-то столь невинное, как внезапный отъезд из дома и поход в кино казался ей безрассудством. Ники никогда не поднимет на нее руку — Ынче это знала, но он умеет больно ранить словами.
Подъехав к светящемуся всеми огнями особняку, Ынче ощутила тяжесть в животе и сглотнула подступившую тошноту. Припарковав машину, она пошла к входной двери, которая тут же распахнулась. На пороге стоял грозный Ники. Ынче сдавлено взвизгнула, когда он схватил ее за руку и затащил в дом. Захлопнув дверь, Ники схватил Ынче за плечи своими большими ладонями, подтолкнул назад и прижал спиной к двери.
Лишь через несколько секунд Ынче оправилась от шока и поняла, что руки мужа не причиняют ей боли. Ники лихорадочно осмотрел ее дрожащее тело, словно удостоверяясь, что оно в порядке, а затем впился взглядом в лицо. В последнее время Ынче редко видела глаза мужа, но они всегда были душераздирающе красивы — цвета темного шоколада с невероятно густыми иссиня-черными ресницами. Сейчас они смотрели на нее с чем-то, что у менее сдержанного человека можно было бы описать, как ярость.
Ники отпустил плечи и потянулся к лицу Ынче. Она чуть вздрогнула, однако муж оставался нежным, обхватывая ее щеки ладонями. Ники наклонился ближе, и Ынче часто-часто задышала, он слегка повернул ее лицо, и она невольно простонала. Ынче хотелось, чтобы Ники ее поцеловал. Хотелось отчаянно, до дрожи в коленях, и если бы Ники не прижимал ее к двери, то обязательно свалилась бы на пол. Ынче чувствовала, насколько возбужден Ники и знала — он желает ее также сильно, как она желает его.
Их рты почти соприкасались; губы Ники скользнули по губам Ынче, когда он проговорил:
— Еще один такой фокус, tesoromia (п.п.: итал. «моя дорогая»), и, клянусь, ты пожалеешь.
Это вернуло Ынче с небес на землю. Когда Ники отступил, она сползла по двери и осела на пол у его ног. Муж окинул Ынче презрительным взглядом — огонь в нем сменился колючим льдом.
— Где ты была?
Ынче, пошатываясь, поднялась с пола. Как унизительно, что она практически растеклась лужицей у его ног. Вздернув подбородок, она покачала головой.
— Ынче, я тебя предупреждаю…
— Предупреждаешь, значит, — хрипло усмехнулась Ынче. — Ты не хочешь разводиться? Ладно! Но вытирать об меня ноги я больше не позволю. Прояви хоть немного уважения, Ники !
— С чего бы мне уважать такую женщину, как ты? — Ники хоть и рычал, но не терял самообладания. — Я не уважаю тебя, Ынче. Ни на йоту. Даже как вероятную мать моего будущего ребенка. Потому что, откровенно говоря, тебе даже это сделать не удается.
И вот тут Ынче окончательно потеряла голову и впервые за двадцать шесть лет ринулась в драку. Она бросилась на Ники , шипя и царапаясь, как кошка. Ненависть к мужу, казалось, стала живым существом и пыталась вырваться из Ынче, чтобы до него добраться.
Когда Ынче пришла в себя, то поняла, что прижата спиной к Ники и буквально скованна им: ее скрещенные на груди руки он удерживал за запястья. Они с Ники молча переводили дух, но потом что-то наподобие хныканья вырвался из Ынче, и обидные слова мужу, уже готовые сорваться с языка, потонули в бессвязных рыданиях.
Ники нашептывал что-то успокаивающее, не сковывая, а просто удерживая ее, и, наконец, Ынче обмякла и повержено повисла у него в руках.
— Прости.
«Что?»
Ынче замерла. Ники произнес это так тихо, что она сомневалась, правильно ли расслышала.
— То, что я сказал, было жестоко и неправильно.
«Еще извинения?»
Ынче не знала, как ответить, поэтому промолчала.
Ники тяжело сглотнул, осторожно освободил руки Ынче и отступил.
Она демонстративно растерла запястья, хотя Ники не причинил ей вреда.
Похоже, это она ранила их обоих. Несколько ногтей у нее были сломаны, костяшки пальцев сбиты, когда ей все же удалось несколько раз ударить Ники .
Ынче повернулась к мужу и потрясенно уставилась на него. Царапины виднелись на его руках и лице, и одна, особенно глубокая, алела на шее. На предплечьях проступали следы укусов, а на челюсти начал темнеть синяк.
Когда взгляд Ынче замер на синяке, Ники уныло его потер.
— У тебя тяжелая рука, — произнес он смущенно, взглянул на руки Ынче и тихо выругался. — Ты поранилась.