22
Татуировка появляется у него через неделю их знакомства. И сначала Чимин не понимает к чему она, потому что Тэхен вообще не имеет привычки что-то объяснять. Он просто ставит перед фактом. Но, честно говоря, Чимин просто боится спросить, что все это значит, потому что значить это может слишком многое.
Его ласки почти всегда начинаются с равнодушного «раздевайся», и это похоже на то, как если бы Тэхен был обречен делать какую-то не очень приятную для себя работу.
— Что это значит? — Чимин ведет пальцем по вздутым черным буквам, отпечатанным словно на машинке, угольно-черным, и по коже, которая все еще немного припухшая вокруг.
Тэхен перехватывает его руку, заводит за спину и смотрит прямо.
— Это совсем не важно.
И Чимин больше не пристает с расспросами, потому что они всего лишь трахаются. Чимин тут еще даже не живет, и не имеет права вмешиваться в жизнь этого парня. Они мало разговаривают. И он для него все еще «этот парень».
Чимин приходит сюда, тоже, как на работу. Хотя, ему нравится, что в этой квартире тепло и спокойно. Ему нравится вид из окна и то, что тут всегда полно еды. А Тэхену нравится смотреть на то, как он ест. Чимин находит это странным, и всегда замирает с едой, поднесенной ко рту, когда замечает, что Тэхен смотрит.
— Что?
— Ничего, ешь дальше.
Но дальше есть уже как-то не получается. Аппетита нет, и он чувствует свою вину за то, что нахлебничает тут. Он чувствует, что должен платить за эту вкусную лазанью и за эти крошечные, восхитительные бутерброды с курицей.
Они едут в поезде, и Чимин дремлет. Солнце уже давно взошло, и бьет в окна вагона, греет ему лицо, и от этого тепла еще больше клонит в сон. Ему снится всякое. Не самое приятное. Проваливаясь в сон, он просыпается иногда. Резко и судорожно, вздрагивая от того, что сползает куда-то с сидения. Смотрит на Дженни, которая сидит на противоположном сидении и читает. Потом засыпает снова, чувствуя себя слабым и уставшим настолько, что бороться с этими приступами сна просто невозможно.
Когда просыпается в следующий раз, солнце заполняет собой почти каждый миллиметр вагона, и он видит, как столбики пыли пляшут в солнечных лучах. Дженни спит с книгой на груди. И он читает на светло-синей обложке — Стефан Цвейг «Мария Стюарт».
— Ненавижу всю эту современную литературную шелуху. Всех этих самодовлеющих идиотов, которые только и стремятся к тому, чтобы их ни с кем не сравнивали.
У него небольшая библиотека в этой квартире, и, вообще-то, Исак совсем не разбирается в литературе. Но, конечно, не настолько, чтобы не понять, что у Тэхена сплошная «классика». Ему нравятся истории про самоотверженных, храбрых людей, которые идут на жертвы и жертвуют собой. Ему нравится «ДжудНезаметный», который Чимину показался просто ужасным. В любимых историях Тэхена главный герой всегда погибает. Это Чиминк не нравится больше всего.
— Это глупо.
— Что глупо?
— Вся эта тупая самоотверженность. Жизнь всегда дороже. — На самом деле Чимин удивлен. От такого, как Тэхен, он меньше всего ожидал любви к высоким материям.
— Хочу когда-нибудь поступить так же, — говорит Тэхен . Он никогда не рассказывает о своей жизни. Все, что Чимин знает о нем, спустя месяц знакомства, так это то, что он богат. Чимин не понимает, почему он торчит в Секлн с его-то возможностями.
— Влезть в петлю? — Ухмыляется Чимин, который немного пьян от выпитого пива.
Тэхен смотрит на него с улыбкой, со странной улыбкой, за которой ничего не читается. Курит и тычет в экран, по которому ползут финальные титры, пальцем. Они смотрели его любимый фильм. И Тэхен совсем не удивляется, что у этого фильма такой конец.
— Почему во всех фильмах, которые ты любишь, люди вешаются? Серьезно, чувак? Что с тобой не так?
— Она не повесилась. Ее повесили.
— Хер ли, не вижу разницы. Считай, сама залезла в петлю. Я думаю, та баба ее обманула, и никакой операции ее сыну не сделали. Просто утешила перед смертью, чтобы она не орала.
— Это не важно.
— Что тогда важно? — злясь, спрашивает Чимин. — Что для тебя вообще важно?
— Важно то, что она готова была пожертвовать своей жизнью ради того, чтобы сын видел.
— По-моему, вся эта ситуация дикая. Так не бывает в жизни.
— Ты хочешь сказать, что мать не может пожертвовать собой ради ребенка в реальной жизни?
— Нет, я имею в виду, что можно было сделать все по-другому. Все эти истории с жертвами. По-моему, они зиждутся на эгоизме. Я не хочу, чтобы за меня кто-то умирал. Не хочу ничьих жертв, потому что это по-настоящему отравило бы мою жизнь.
— А это разве не эгоизм? Ты не хочешь жертв только, потому что это помешало бы тебе спокойно жить дальше.
Чимин не знает, что на это ответить. Вообще-то Тэхен прав. В какой-то степени. Но спорить Чимин никогда не умел.
— Собираешься позвонить ему?
Джени смотрит на него уже какое-то время, на то, как он вертит в руках телефон. На то, как то ставит блокировку, то убирает. Читает какие-то сообщения, отвечает кому-то.
— Больше. Я собираюсь с ним встретиться.
— Думаешь, в этом есть смысл? Не боишься?
— Знаешь, я крепко подсел на этого Буковски.
— На алкоголика, который только и делает, что описывает, кого трахнул и сколько выпил?
— Очень жаль, что ты видишь только это, — говорит Чимин . В руках у него «Фактотум». Тэхен опять прав в какой-то мере, секса и бухла у Буковски хоть отбавляй, но Чимину отчего-то неприятно, что так отзываются о том, что ему понравилось.
У Буковски много жизни. Обычной человеческой жизни, и любви к ней, несмотря ни на что.
— Дай-ка его сюда. Зачем ты вообще притащил сюда этот мусор? — Он вырывает книгу у Чиминп из рук и швыряет в окно. А Чимин стоит, удивленно хлопая глазами. Его поразила такая реакция. Они знакомы два месяца, и Чимин никогда не видел, чтобы что-то вызывало у Тэхена такие эмоции.
Он со злостью копается на своей книжной полке, вытаскивает книги и ставит на место те, которые не устроили его по каким-то причинам. Ни на минуту при этом, не расставаясь с сигаретой. Тэхен очень много курит.
— На вот. — Швыряет Чимину под ноги две книги, одна из которых выскакивает из переплета и скользит куда-то в угол. Чимин подбирает ту, что упала прямо к ногам. «Красное и черное» Стендаля. Он читает ее, он вообще читает и смотрит все, что говорит Бьерн.
И в очередном трагическом конце на этот раз ему видится какой-то сакральный знак. Когда голова Жюльена Сореля летит в корзину, ему кажется, что это летит его собственная голова.
Он, вообще-то, оказывается прав, потому что их отношения круто меняются.
От Юнги:
Ты куда пропал??? Мы, вроде, договорились, что ты завязываешь со своими тайнами и просишь помощи, если она тебе нужна. Мне звонила твоя мама. Я сказал, что ты у меня, и она хотела приехать. Еле отговорил.
Чимин отвечает благодарностью, говорит, что скоро все объяснит.
В тот день его голос настоящее стаккато. И в их квартире воздух густой и напряженный, как перед дождем.
— Убери это, — говорит Тэхен.
— Что? — не понимает Чимин. — Дурацкие книжонки и журнальчики, которые сюда натаскал. — Убери их со стола.
Чиминустановится не по себе. Он снова погружается в отвратительно липкое состояние униженности. Но ему сейчас некуда уйти.
Он из тех, кто боится лишений. Трус, одним словом. Он не вынесет голода и холода. А Тэхен , кажется, хочет сказать еще что-то, но не решается. Когда видит, что Чимин не шевелится, сам сгребает книги и журналы со стола. Берет мусорный пакет. Бросает туда все. Чимин садится на диван, поправляет волосы и футболку. Похоже на то, как если бы они ждали какого-то важного гостя или, незаконно занимая чью-то квартиру, теперь вынуждены были срочно съехать, уничтожив все следы своего здесь пребывания.
Тэхен уже гремит посудой на кухне, моет то, что лежало в раковине. А когда появляется в гостиной снова, глаза у него мрачные и желваки ходят под кожей.
— Если живешь, будь добр, мой за собой хотя бы посуду.
И это даже смешно. Такие мелочи, на которые им обоим раньше было плевать. Это смешно, и Чимин улыбается. Может, это игра какая-то? Типа розыгрыш?
— Ты думаешь, я шучу? Думаешь, я строю из себя гребаного клоуна?! — Стаккато пульсирует, бьет по ушам. Чимин понимает, что никакая это не шутка, и что ужасное может произойти из-за двух невымытых чашек. Но ему-то по-прежнему смешно. Эта нелепая ситуация возвращает на его лицо улыбку.
— Знаешь, что? Выметайся нахуй!
Тэхен подлетает к нему, хватает за загривок, как котенка и тащит к выходу. На улице весна. Холодный, но ласковый апрель. Чимин не успевает даже куртку схватить, не успевает влезть в кроссовки и оказывается босым за дверями квартиры.
Он стоит в растерянности. Абсолютно не понимая произошедшего, чувствуя, как к горлу подкатывает это ощущение придавленности, ничтожности своего существования. Он — никто в этом мире. Даже не винтик, и ему хочется утонуть, пропасть и никогда не существовать. И еще больше от того, что он сейчас готов постучаться и проситься обратно. Лишь бы не в эту жизнь. Лишь бы не к трудностям.
Наверное, он и вправду заслужил быть выброшенным. Он только берет и берет, ничего не отдавая взамен. Есть только секс. И Чимин , наверное, очень высокого мнения о своем теле, раз считал, что этого достаточно. Секса никогда не достаточно. А любви он дать не может никому.
Подошвы ног холодит бетон. Он переступает с ноги на ногу, трет одну об другую и чувствует грязь на коже, которая будто сушит ее и сжимает, как застывшая глина. В подъезде холодно. Откуда-то снизу несутся гулкие голоса и смех. Чимин думает о том, что эти люди скажут друг другу потом, оставшись наедине, когда увидят его тут. Полураздетого и босого. Как навоображают себе всякого. И ему от этого невыносимо стыдно.
Он ненормальный, ему часто кажется, что люди, идущие мимо и смеющиеся чему-то своему, непременно потешаются над ним. Ему и в голову даже не приходит, что в большинстве случаев людям плевать даже на тех, кто рядом.
Они поднимаются, а ему ничего лучше в голову не приходит, как подняться на этаж выше. Этот рывок инстинктивный, и он не успевает подумать о том, что им, быть может, нужно на тот же этаж.
Женщина и мужчина. Он смотрит на них через лестничные пролеты и замечает, что мужчина, передав женщине трость, выходит из подъезда. Она начинает свой подъем. Тяжело, но упорно. Останавливается иногда, чтобы отдышаться, и Исаку хочется броситься ей на помощь. Но что она подумает, увидев его?
Она идет, грузно переваливаясь с бока на бок, хотя очень худа. На ней простое черное платье, пиджак такого же графитого цвета, туфельки на шпильке (хотя, в ее-то положении не самый лучший выбор обуви), и сумочка-ридикюль. Она блондинка, и роскошные золотисто-кремовые локоны прыгают на ее плечах, когда она вышагивает, по-утиному выпячивая задок. Тонк-тонк-тук. Каблуки и трость.
Она поднимает голову, и всего на какое-то ничтожно короткое мгновение Чимин встречается с ней взглядом. Это глаза, отлитые из самого прочного в мире металла. Тонкие губы, плотно сжатые в линию. Линию, наглухо запечатавшую каждый стон и вскрик боли, который когда-либо мог быть исторгнут из этого рта.
Чимин не знает эту женщину, но когда смотрит на нее, в памяти как будто всплывают воспоминания из детства. Сказки, которые мама читала ему ночью. Снежная королева. Кай и Герда. Ледяной дворец в ее глазах.
Она поднимается вечности и столетия, и Чимину кажется, что эти «тонк-тонк-тук» уже на всю жизнь отпечатаются в его памяти. Его удивляет, когда она вдруг останавливается перед квартирой Тэхена, роется в сумочке, вытаскивает платок и вытирает капельки пота со лба и над верхней губой, оправляет пиджак и волосы, лишь потом давит на звонок.
Он понимает в этот момент все.
Когда Тэхен открывает ей дверь, он похож на того самого Кая, который сидит и складывает на ледяном полу то самое слово.
Он понимает, что Тэхен ни в чем и никогда не может ей перечить, и что она для него страшнее бубонной чумы. Она — его мать. Истинная владычица его сердца. И плотная завеса его жизни, наконец, немного приподнялась для Чимина. Он понимает вдруг и то, что Тэхен выгнал его, потому что стыдится.
И вся эта его «классическая» правильность восходит корнями в одно дерево. Стендаль и Толстой. Филдинг и Диккенс. Никакого Буковски. Если пиджак, то непременно Chanel, если туфли, то конечно JimmyChoo, а сумочка, наверное, Valentino, думает Исак.
Ей повезло, что она богата. Повезло, что можно компенсировать недостатки дизайнерскими тряпками. Он не знает эту женщину, но она ему совершенно точно не нравится. В ней есть что-то гибельное. Корни Тэхена восходят в сухое дерево. Там уже ничего не родится, ничего не зацветет. Но понимает ли он это?
Когда она уходит, Чимин сам стучит в дверь. Он чертовски замерз в этом подъезде и почти не злится на Тэхена, да и имеет ли право. А Тэхен не просит прощения. Но сегодня они смотрят «Эту дурацкую любовь», а не очередную трагедию. И после долгого молчания Тэхен вдруг говорит, что РайанГослинг очень хорош.
Второй ее визит обошелся Чимину дороже. Разбитая в кровь губа и вывихнутая ключица. Он снова просидел около двух часов в подъезде. Разбитую губу и вывих получил в тот момент, когда сказал Тэхену, чтобы в следующий раз тот предупреждал о визите матери заранее. Чтобы не приходилось торчать в холодном подъезде.
— Это моя квартира.
Чимин начал пятиться от него почти сразу. Во время визитов матери Тэхен становится совершенно невменяемым. И очень обидчивым.
— Я не оспариваю твои права на квартиру, просто...
— Что, «просто»?
— Ничего, забудь. Все хорошо, окей?
Он даже не помнил, что потом пошло не так. Какая-то мелочь, безобидное слово, оброненное Чимином , которое Тэхен истолковал по-своему. В итоге ему вправляют вывих. А когда они приходят домой, Тэхен падает перед ним на колени и молит о прощении. Молит так искренне, что нельзя не простить, нельзя не поверить. Чимин верит. Как и многие до него несчастные, он верит, что это всего лишь безумное и случайное исключение.
Но это, напротив, теперь становится золотым правилом их отношений.
Поезд все еще стучит по рельсам. Дженни приносит в вагон две чашки кофе и круассаны.
— Больше ничего не было, — ставит чашки и круассаны на столик между сидениями.
— Когда приедем, стану твоим личным рабом на неделю. Не знаю, как еще мне отблагодарить тебя за все, что ты для меня сделала и делаешь, — говорит Чимин, который вообще с трудом принимает дружескую помощь. Мотивы этой девушки ему, по-прежнему, не ясны, но он старается не загоняться по этому поводу и просто верить в то, что в мире все еще полно хороших людей.
— О, прекрати, малыш, — она улыбается, открывает окно. — Не против, если я покурю тут?
— Кури на здоровье, — ухмыляется Чимин.
— Когда приедем... — повторяет она с загадочной улыбкой и выдыхает тонкий ручеек дыма в открытое окно. Он сразу рассеивается, уносится назад к «хвосту» поезда. — Мне кажется, что мы в пути лет шестьсот.
— А мне, что тысячу, — Чимин дует на кофе, тыкает пальцем в круассан, проверяя свежий ли.
— Они вчерашние, — говорит Дженни, будто читая его мысли. — Но я подумала, что ты голоден, поэтому не будешь строить из себя принцессу. У них тут какие-то проблемы с кухней, знаешь ли.
Ему немного неловко от ее заботы. И ему действительно хочется сделать для нее хоть что-то.
— А этот твой брат...который, типа, похож на меня...он сейчас где?
Она смотрит на него удивленно, будто с немым вопросом «что еще за брат», трогает кулончик на шее, и говорит:
— Он не в Корее.
— А где?
— На кладбище Успокоения к югу от Тронхейма, — произносит спокойно и без боли. И, может, поэтом Чимин вдруг становится ужасно хреново.
— Я болван, извини.
— Ничего. А, кстати, ты мне так и не рассказал про Чонгука, — быстро переводит она тему. Но голос ее теперь дрожит, несмотря на неизменную улыбку.
Он остается наедине с тем, что сделал, с понимаем того, что Чимин для него потерян навсегда. Пытаешься починить крошечный винтик в часовом механизме, в итоге ломаешь весь механизм. Это про Тэхена.
Щедрое сердце. Ему хочется таким обладать. Как все эти прекрасные люди из его любимых историй. Сельма. Милая Сельма. Он был потрясен этим фильмом, потрясен тем, насколько прекрасна была в этом образе Бьерк. Но разочаровался тем, что на самом деле она совсем не Сельма.
На своих концертах она совсем не страдала, и у нее не было никакой великой цели. Она просто пела, хоть пела замечательно, и была похожа на маленькую птичку.
Он многое хочет сказать, но когда Чимин приходит, все хорошие правильные слова, будто затягивает в себя вонючее гудроновое озеро. Он потрясен тем, насколько Исак изменился, потрясен тем, что с человеком может сделать настоящая любовь, какое сияние она придает лицу, как вытягивает в росте и сколько бесстрашия дает.
Он раздавлен этим грузом. Чувствует себя крошечным муравьем у подножия пирамиды Хеопса, взирающим на нее с восхищением и страхом, и прикидывающим, сколько же жизней понадобится, чтобы преодолеть эту высоту. Слова увязают в гудроне. Он всегда был уверен в том, что люди не меняются. Но, что тогда ЭТО? И тут понимает, что это и есть настоящий Чимин . Он всегда был таким. И если бы у Тэхена хватило сил, то он мог бы так же чудесно раскрыться и для него.
Люди не меняются, да. Тэхен не изменится никогда.
— Я соврал ей. Наплел кучу чуши. Почему? Просто мне так захотелось. Но, знаешь что, детка? Я могу пойти туда и рассказать все, как было на самом деле. Могу сказать, что он всего лишь разок-два ударил меня по лицу, а остальные травмы я нанес себе сам. Могу сказать, что он поступил так только потому что хотел защитить тебя. В сущности, так ведь оно и есть.
— Ты — животное.
— Мы все животные. Ты ведь изучаешь биологию. Должен знать, что для нас это естественно.
— Но просто так ты ведь не пойдешь, да? Тебе ведь надо получить свои тридцать серебряников, которые тебе задолжали еще с самого первого раза.
— Боже мой, — смеется Тэхен. — Это так чудесно. Так невероятно прекрасно!
На самом деле он восхищен. Он готов ползти к нему на коленях, как фанатик, который уже не знает, каким еще безумным способом удовлетворить жадность своего божества. Но Чимину это не нужно.Чимину от него вообще больше ничего не нужно. Разве что небольшая, совсем крошечная, но важная малость.
— Я уже получил их в виде удовольствия, которое испытал, думая о том, как твоего драгоценного Чонгука волокут в психушку.
«Больше тяжести, больше тяжести» -, думает он словами Джайлса Кори.
— Чего ты хочешь?
— Ты же знаешь, что получишь очень банальный ответ.
Он испытывает физическую потребность в том, чтобы поцеловать его, коснуться пальцами его кожи. Может просто дотронуться и чувствовать, как электрические импульсы его тела переливаются в подушечки пальцев. Его удивляет тот факт, что когда-то он обладал этой красотой, безраздельно владел его телом, а сейчас словно оказался низринут в самые глубокие пучины Тартара, обреченный на вечное барахтанье в мутных водах Стикса.
— Выбор за тобой.
И он уверен в том, что Чимин согласится, потому что любовь — это ведь жертвы, иногда самые низкие и грязные, за которые потом стыдно. Это способность положить себя на алтарь чужих чаяний и надежд. По крайней мере, его мать всегда так поступала. Она постоянно истекала кровью на этом алтаре, ради того, чтобы отец не уходил из семьи.
Чимин смотрит на него тяжелым взглядом из-под сурово сдвинутых бровей. Воздух в квартире снова как перед грозой, и кажется, вот-вот сверкнет молния. На нем шарф, концы которого болтаются ниже пояса, кепка, сдвинутая на бок. Щеки горят румянцем. И Тэхен невольно проводит рукой под грудью, там, где татуировка.
Без Чимина ничего не имеет смысла для него. Он, кажется, понимает это слишком поздно.
— Нет.
Гроза уже разразилась, принесла ливень и неповторимый освежающий запах озона, которого в этой квартире так не хватало, уже очень долгое время.
— Нет?
— Я найду другой путь.
Делает к нему шаг, берет в руку один конец шарфа и обматывает вокруг своей кисти. Чимин не пятится. Он больше его не боится. Просто ждет, что он предпримет в следующую минуту. Но Тэхен просто смотрит на него, и Чимин ничего не может прочесть в золотистом озере его глаз.
— Ладно. Знаешь, мама говорит, что любовь как автобус — обязательно придет следующий. Надо только подождать.
Его мама никогда ничего подобного не говорила. Он просто цитирует очередную человеческую трагедию. Но Чимин-то этого не знает.
— Надеюсь, тебе не придется ждать своего слишком долго, — говорит Чимин. — Мне пора, — и собираясь уже уходить, смотрит на кисть Тэхена, вокруг которой все еще обернут шарф.
— Нет, подожди. Сделаю, пожалуй, доброе дело. Расскажу им все, как есть, — и в глазах его в этот момент столько восторженности, что Чимина это поражает.
— Что? С чего бы...я тебе не верю.
— Вообще-то, я уже давно хочу свалить из Сеула. Покончу с этой историей и сразу уеду, — говорит с безразличием.
И все равно Чимин не верит. Как-то все слишком быстро и просто. А Тэхена его недоверие забавляет.
— Что, думаешь, ты такой неповторимый? В море полно рыбки пожирнее.
— Не верю ни одному твоему слову.
— Dictum ac factum, детка. Сказано сделано. Зачем мне врать. Мое слово не рушимо, — он странно улыбается, осторожно снимая с Чимина шарф, а тот даже не обращает особенного на это внимания, так он поражен его словами.
— Выпей со мной кофе напоследок.
Алогизм этой ситуации граничит с самым страшным абсурдом. Как вообще можно поверить в то, что этот человек способен на такой поступок? Но Чимин почему-то пьет с ним кофе. Плохо молотый, частички зерен скрипят на зубах, и это отвратительно. А во рту разливается кислый привкус, который Чимин ненавидит.
Они сидят на кухне, и в открытом окне шумят дети, тявкают собаки, несется свежий запах холода, а прямо у окна растет гигантский удивительный тополь, у которого почему-то, в ноябре, распустились почки. Чимин грызет маленький кусочек кофейного зерна, попавшего на зуб, и смотрит на Тэхена, который тоже смотрит на него.
— Кофе не отравлен. Конечно, если не считать того факта, что я совершенно не умею его варить.
За окном белая собака боязливо перебегает дорогу. Для такого престижного района тут на удивление много дворняг. Это Чимина всегда удивляло. Он встает из-за стола сразу же, как только допивает кофе. Больше не может здесь оставаться, потому что, кажется, задержись он еще хоть минуту, то все вернется на круги своя.
— Что, уже уходишь? — Тэхен беззаботно чешет в затылке. На правой скуле у него еще едва желтеющий синяк. Самый последний.
— Ты и вправду сделаешь, как сказал?
— Dictum ac factum, — снова повторяет Тэхен.
— Куда ты поедешь потом?
Они как два бездарных актера из какого-то провинциального театрального кружка, у которых все реплики выходят деревянными и натужными.
— Очень далеко.
— Что ж, пока.
Чимин идет к выходу.
— Прощай, детка, — Тэхен загораживает собой шарф, который снял с Чимина и оставил на диване в гостиной. Но Чимин про этот шарф и думать забыл. — Прощай.
Оставшись наедине с собой в этой квартире, которую он всегда ненавидел, Тэхен берет шарф, накидывает на себя, оборачивает вокруг шеи, касается губами мягкой шерсти. Пахнет просто волшебно. Как сотня тысяч ангелов, как дом.
Идет к окну. Там Чимин, переходит дорогу широкими шагами. Останавливается на мгновение, дотрагиваясь до шеи. Но естественно ради шарфа он не вернется.
Все могло бы быть по-другому? Наверное.
Но все так, как есть и не изменится уже никогда.