21
— Доктор, мне очень плохо! Мне очень, очень плохо! — Он хватает доктора Янссона за грудки. Но в ответ на это доктор не спешит нажимать кнопку в своем столе. Просто стоит и смотрит на него. Чонгук отпускает его. Ходит по кабинету, поднимает вещи, снова ставит на места.
У доктора на полке коллекция нэцке. Чонгук , трясущимися руками переставляет их с места на место, меняет по росту и цвету. Вытаскивает книги, листает их пару секунд, кладет на обратно. Чешет в виске, там, где от электрода после процедуры остался небольшой ожог. С другой полки, напротив, просто скидывает все книги на пол. Потом садится в кресло. Дергает ногами.
— Доктор, помогите мне. Я не могу это выносить.
— Что случилось, Чонгук? — Он смотрит на его грязную куртку и штаны, на царапину на лбу. — Тебя кто-то обидел на улице?
— Нет, но лучше бы так, док. Лучше бы так. Мне показалось! Мне почудилось! То, чего быть не может! — Он продолжает чесать в виске, смотрит на носки своих кроссовок, вытягивает ноги, потом подбирает снова.
— Что тебе почудилось?
— Я же говорю! Почему вы никогда меня не слушаете?! Я же сказал! То, чего быть не может!
— Почему ты считаешь, что этого быть не может?
— Я хочу, чтобы пришла Джису, док! Мне нужна Джису!
— Тут нет Джису, Чонгук . Но мы можем ей позвонить.
— Нет. Хотя нет. Не нужно.
Шесть крошечных коричневых крапинок на серо-зеленой радужке. И глаза-вулканы. Ключицы, туго обтянутые кожей. Взгляд в пол-оборота. И голос, от которого в голове тишина. Образ, нарисованный серо-зеленой пастелью. Фантазия. Но очень сильная. Он идет к окну. Но там, у прутьев, уже никого нет.
Каким бы оно не было, это воспоминание. Плохое, хорошее. Это все, из чего я сложен.
Что это. И чьи это слова. Вылезли они из лакун его памяти или являются всего лишь шуткой разума?
Он расчесал ожог до крови.
— Я помню, что раньше очень сильно вас боялся, док.
— Почему же?
— Из-за этого, — Чонгук трогает расчесанный ожог. — Мне казалось, что попади я к вам в руки, то со мной обязательно случится что-то вроде этого. В конце концов, так и произошло, да? Я воображал себе, что вы будете ставить на мне безумные опыты, как во всех этих ужастиках. Проведете мне какую-нибудь лоботомию или вырежете часть мозга, которая отвечает за хорошие манеры. Я думал, вы будете держать меня как Ганнибала Лектера в каком-нибудь ужасном подвале с психами, которые брызгают спермой на посетителей. Думал, что если попаду к вам снова, то больше никогда не смогу выбраться отсюда. Вы для меня были как тот монстр, что живет под кроватью у каждого непослушного ребенка.
Доктор Янссон улыбнулся, обнажив ряд мелких как жемчужины, белоснежных зубов.
— У тебя слишком богатое воображение, Чонгук. Единственная моя цель — помочь тебе.
— Да, но разве цель не оправдывает средства в вашем случае? Почему меня преследует ощущение, что я забыл что-то очень важное? Я даже не помню, почему вообще попал сюда. Почему, доктор?
— Для твоего же благополучия, я не могу об этом рассказать. Возможно, позже, когда тебе полегчает.
— Сколько же времени я должен буду здесь провести? И как вы поймете, что мне стало лучше?
— Ну, — доктор расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, положил папку на стол, — Для начала ты хотя бы не должен врываться в мой кабинет. — Но главное — галлюцинации это вряд ли признак твоего выздоровления.
Каким бы оно не было, это воспоминание. Плохое, хорошее. Это все, из чего я сложен.
— А сейчас, Чонгук? Я и сейчас для тебя доктор Чиллтон?
Чонгук снова смотрит на свои кроссовки. Он упал, когда бежал от серо-зеленой галлюцинации. Испачкался и расшиб себе лоб.
— Лектер никогда не боялся доктора Чиллтона. Он вообще никого не боялся.
— Я думаю, что он боялся разочароваться в том, что однажды нашел прекрасным. В Клариссе Старлинг, например.
Чонгук смотрит на него исподлобья.
— Нет, больше я вас не боюсь. В конце концов, вы всего лишь инструмент. С самого начала мне стоило бояться только трех людей.
— Они желают тебе добра.
— В таком случае, их понятие добра носит очень извращенную форму. И где они, эти добрые самаритяне? Почему мне кажется, что все это я уже переживал.
Дежавю.
— Возможно, потому что ты уже бывал тут раньше.
— Нет, не поэтому. Я о чувстве брошенности. Знаете, как мотылек, которого держат в тепле, кормят медом и белладонной, но который слишком отвратительный для того, чтобы к нему прикоснулись. И вот я лежу под стеклянной витриной в теплой земле с направленными на меня лампами, все жду чудесного превращения, а оно все никак не происходит.
Каким бы оно не было, это воспоминание. Плохое, хорошее. Это все, из чего я сложен.
Есть противоположное дежавю, страшное понятие — жамевю. Когда то, что хорошо знаешь, кажется вдруг совсем не известным. Там, во дворе он испытал именно это чувство.
— Оно произойдет, Чонгук , превращение.
— Очень обнадеживающе, док.
— Я знаю, что сейчас тебе кажется, будто все ужасно, и ты брошен всем миром, но уже завтра ситуация может круто измениться. В этом вся суть твоей болезни. Ты не знаешь, чего ждать в следующую минуту. В этом есть своя прелесть. Тебе нужно научиться с этим жить.
Вернувшись к себе в комнату, Чонгук чувствует себя хорошо. Ему спокойно, по крайней мере. И это даже удивительно, после того, что сегодня произошло.
И все-таки окно закрыто, открывается только снаружи. Это ему не почудилось. Он ложится на постель. Лежит, глядя в потолок. Хочет уснуть, вздремнуть немного. Но не выходит. У него есть бумага и карандаши, к которым он не прикасался со времени своего приезда сюда. Рисунки, что висели на стенах в его комнате, ему не принадлежали. И книги тоже. Все это сплошь приключенческие романы Жюля Верна и романчики Александра Дюма. Чтиво для детей.
Есть даже телевизор, но включив его однажды, Чонгук обнаружил, что транслирует он только один канал, где сутками напролет показывают закаты, рассветы и приливы.
Эта безбрежная забота о его психическом спокойствии была очень трогательна.
Когда он взялся за бумагу с карандашами, за окном уже вечерело. А спокойствие ушло, уступив место какой-то невиданной сарабанде из чувств и образов, коловших его с силой и злостью, с грустью и тоской, как если бы он был принужден смотреть на предсмертные муки какого-то несчастного.
То, что вышло из-под карандаша, его удивило. И испугало. Серо-зеленая галлюцинация. Он быстро смял лист и швырнул его в угол. Потом схватил бумагу снова, аккуратно разгладил и смотрел на глаза и губы.
Взгляд вполоборота. Ключицы, туго обтянутые кожей. Дежавю этих ключиц, мертвенно-холодных под губами Чонгука. Черная пропасть в глазах, которая топит собой радужку в момент, когда фантазия, распластанная под ним, выгибается навстречу острому наслаждению.
Это оглушительно. Бьет прямо под дых. Он снова чешет ожог, сдирает свежую корочку, чувствует, как по пальцам мажется кровь. Это никакая не фантазия. Самая настоящая явь. Тем мучительнее от того, что он сбежал тогда.
Его прежняя жизнь, как очень старая сломанная шкатулка, которую за ненадобностью, но все еще представляющую какую-то ценность, бросили на чердак. И там она лежит долго-долго. Ее причудливые узоры и завитки, яркие цвета — все это оказалось погребено под толстым серым слоем пыли, который и сдуть то сразу невозможно.
Волосы на затылке курчавятся сильнее, чем на висках. Две родинки у самой кромки волос и чуть дальше на шее. Еще три на щеке. Одна ниже виска. Большая родинка на правой лопатке. Крошечная — на левой ключице.
Он вскакивает с пола. Смотрит в окно. Но у прутьев, конечно, никого. Чонгук все равно вглядывается. Внизу только город горит, мерцает сотнями тысяч огней. Луна на фоне этой феерии цвета кажется блеклой и фальшивой, и ее бликам на морской воде очень далеко до тех, что пускает на морскую гладь город. Маленький город, который ночью кажется гигантским из-за бликов на воде. Отражаясь, он будто увеличивается вдвое.
«Видели его?»
При этом новые чувства стилетом погружаются в его плоть, и какая-то невидимая рука безжалостно поворачивает этот стилет по часовой стрелке. Он чувствует, как потеют ладони, и как злость разливается где-то внизу живота. Выключает свет, затем бросается на кровать. Нужно заснуть. Он знает — не получится. Доктор отменил ему снотворное. Включает телевизор, в надежде на то, что закаты с рассветами все же усыпят своей скукой. Но через какое-то время, напротив, обнаруживает, что это очень даже интересно. Почти завораживающе, пусть даже и по телевизору.
Странно, но слушая крики чаек и шум волн, которые сменяют очередной телевизионный рассвет, Чонгук вдруг чувствует, что начинает засыпать. Веки становятся такими тяжелыми, что он уже не в силах держать их раскрытыми. И все-таки, он борется со сном до конца, хотя, казалось бы, заснуть было его целью.
Что, Кларисса, боишься проснуться в черном платье и туфлях Gucci? Чушь какая. Ничего я не боюсь, думает он.
Ему ничего не снится, а просыпается он резко, как это часто бывает от чувства падения. Вскакивает, тяжело дыша. Снова рассветы и закаты. В комнате очень светло.
Он чувствует, что промок до нитки. Чувствует, что в комнате как-то слишком холодно, а когда поворачивается, то обнаруживает, что окно открыто. И его бросает в дрожь от осознания. Он ведь не мог открыть окно. А само оно вряд ли могло открыться. Его трясет от страха.
На самом деле это ведь не страх, так? Он же ничего не боится. Это все холод и по-настоящему ледяной ветер, который забирается под мокрую футболку, холодит вспотевшие виски и затылок.
И все же, несмотря на то, что это не страх, у Чонгука уходит целая вечность на то, чтобы добраться от своей постели до окна. Непонятно, что он там ожидает увидеть. И не видит ничего вначале, когда, подойдя, просто смотрит на раскрытые створки.
Когда он решается взглянуть вниз, то столбенеет.
Третий этаж. Внизу мягкая трава и рыхлая, после очередного бергенского дождя, почва. А кроме этого еще человек, отряхивающийся от этой самой земли. И прежде, чем он поднимает голову, Чонгук уже понимает кто это.
И злость, до этого плескавшаяся у него в животе, теперь, кажется, выходит из берегов, ломая своей тяжестью все мыслимые и немыслимые барьеры и дамбы, стоило Чонгуку только заметить, что его серо-зеленая фантазия, прихрамывая, отходит от окна. Отходит всего на пару шагов, чтобы составить план дальнейших действий. Ведь понятно, что, взобравшись, каким-то немыслимым образом по крутой стене, и открыв окно, он все-таки упал.
— Чимин ? — Он произносит это имя с тем же мерзким чувством жамевю. Но ведь произносит. А значит помнит, вспоминает. — Черт побери, Чимин! — Приходится тихо кричать, а хочется взорвать криком эту больницу.
Чимин с родинками по всему телу. Чимин . Его Чимин . Никакая не фантазия. Живой и настоящий, как эта Луна, и как ветер, что ерошит волосы.
— Подожди! Я сейчас! Я что-нибудь придумаю!
Никогда прежде он этого не делал. Видел только в фильмах, да и там, ему всегда казалось, что связанные простыни не могут выдержать вес человека. Он вяжет крепко. Пододеяльник и две простыни, которые лежат в шкафу. Тянет получившиеся узлы со всей силы, чтобы проверить. Должно выдержать. Выдержит. Один конец обматывает вокруг запястья, другой бросает вниз. Ждет.
Чимину приходится прыгнуть почти в половину своего роста, чтобы ухватиться за конец. В этот момент Чонгук понимает, что обмотать другой конец вокруг запястья было не самой хорошей идеей. Его резко потянуло вперед, но равновесие он каким-то невероятным образом удержал, и принялся тянуть, что есть сил. Казалось, что тянуть нужно не на третий, а на десятый этаж. Когда он, наконец, втягивает Чимина в комнату, то валится вместе с ним на пол, тяжело дыша.
— Господи, Чимин !
От него пахнет землей и дождем. И Чонгук чувствует его холодную щеку на своей шее. Слышит его тяжелое дыхание. А главное, когда Чимин поднимает голову, Чонгук видит его глаза.
— Чимин !
Он прижимает его к себе. Настоящий. Самый настоящий Чимин . Подлинный. Но этот самый подлинный Чимин смотрит на него с какой-то злостью, а потом вдруг говорит:
— Какого хрена, Чонгук?
— Что? — Недоуменно переспрашивает Чонгук , для которого произошедшее больше чем чудо.
— Я спрашиваю, какого хрена? Какого хрена ты убежал от меня сегодня? Я, блин, с шести утра торчал там, прятался в чертовых кустах, высматривал тебя. И вот, ты, наконец, выходишь, а потом сбегаешь, как... — он замолкает, заметив здоровенную рану у Чонгука на виске. — Это...что?
— Пустяки.
— Нет, не пустяки! Что они делали тут с тобой?!
Он хочет встать, хочет выйти, найти кого-то, хочет сказать, что так с Чонгуком нельзя. Но Чонгук вовремя ловит его, снова заключает в объятия, вдыхает его запах. Снимает кепку, запускает ладони в волосы, ведет руками по его челюсти и скулам. Что ему сказать? Как объяснить, почему сбежал сегодня? Поймет ли он? Сможет ли, если Чонгук и сам еще до конца не понимает. Но это, это чувство настоящее. Оно всегда было внутри. Даже, когда они еще не знали друг друга. Оно дремало в нем. Это он помнил.
— Чимин...- и так тепло становится от того, что просто произносишь. Кажется, что его имя может стать источником вечной энергии.
Он не виноват, что забыл, но все равно чувствует стыд. Стыд такой силы, что теперь больно просто посмотреть ему в глаза.
— Нам нужно уходить, — Чимин смотреть в глаза не боится. — Идем прямо сейчас. Сбежим, и никто из них никогда нас не найдет.
— Нет.
— Что? То есть, как это нет? Чонгук ...- он легко дотрагивается до его виска. — Черт побери, Чонгук , это ведь ожог. Только не говори мне, что...
Ему и не надо говорить. Чимин не глупый мальчик.
— Черт, Чонгук ... — он утыкается лбом ему в плечо. — Но почему ты не хочешь уйти?
— Я хочу уйти отсюда больше всего на свете, но не хочу бежать.
— Тогда, как же иначе? Ты не знаешь, где я побывал, прежде чем смог тебя найти. Они держат это место в такой тайне, будто тут какая-то правительственная тюрьма, а ты Андерс Брейвик. Твои родители и эта проклятая Джису .
— Сбежим, и что дальше? — Он все никак не может выпустить его из своих объятий, потом вспоминает, что Чимин грохнулся с третьего этажа. — Неужели ты думаешь никто не будет нас искать?
— Пусть ищут! — Горячо восклицает Чимин . — Пусть ищут!
— Нет, не пусть. Я хочу, чтобы нас оставили в покое. Не хочу, чтобы мы прятались по каким-то клоповникам, хочу, чтобы ты учился. Я хочу, чтобы у тебя, наконец, была нормальная жизнь, — он улыбается, но как-то обреченно. — Нормальная жизнь с таким, как я весьма сомнительное понятие конечно, но в этом уж у тебя нет выбора.
Все, что связано с этим мальчиком, каждый миг — все это медленно вплывало в его разум. В голове, наконец, устанавливался порядок.
Чимин , присмирев, смотрел на него снизу вверх.
— Ты похудел, — говорит Чонгук , притягивая его к себе ближе, целуя за ухом.
— Еще бы, — отвечает он, улыбаясь. — Я больше недели был как Одиссей, искал свою Пенелопу.
— Что еще за Одиссей? — Удивляется Чонгук.
Чимин смотрит на него чуть ли не шокированно.
— Это ты шутишь так, да?
— Нет.
Одно из поразительных умений Чимина — он понимает все очень быстро. Вот и сейчас.
— Ты сбежал сегодня, потому что не понял, кто я, да?
И это ужасно сейчас ответить ему утвердительно. Отвечать и не надо. Чимин только вздыхает глубоко.
— Иди-ка сюда, — но Чонгук и так рядом, в миллиметрах от него. — Я тебя убью, если ты меня забудешь. Заруби это на своем хорошеньком носу, — а потом щелкает его пальцами по этому самому «хорошенькому» носу. И целует в губы.
По телевизору все еще рассветы и закаты. И сквозь открытое окно дышит холодный горный ветер.
— Так, что же нам тогда делать? Сколько ждать, пока тебя выпустят? Ты помнишь, хотя бы, как тебя сюда увозили? И почему.
Чонгук отрицательно качает головой. А Чимин вдруг замирает, уставившись на Чонгука. В его голове бегущей строкой одно лишь только имя. И ему по-настоящему страшно от того, что врачу, Джису и родителям Чонгука могли наплести. И наплели совершенно точно. Иначе не было бы всего этого ужаса.
— Мне нужно вылечиться.
— Ты же понимаешь, что от этого не вылечиться, — Чимин прокручивает в голове дни, недели и месяцы, которые Чонгук может провести в этом месте. Дни, недели, месяцы, в которые Джису и его родители будут считать, что поступили хорошо, упрятав его сюда. — Я не вижу смысла твоего нахождения тут. Поэтому говорю — надо бежать.
В этот момент он точно уверен в том, что никто его отсюда выпускать не собирается, поэтому мысль о побеге становится почти навязчивой. Он высвобождается из объятий Чонгука, открывает шкаф.
— Давай, собирайся, мы уйдем сейчас же, — вытаскивает куртку, свитер потеплее, обувь.
Но Чонгука не шевелится, а только сидит на полу и смотрит на Чимина с улыбкой.
— Я же сказал, что не собираюсь никуда бежать, Чимин. Нужно просто немного подождать, вот увидишь.
Чимин держит дверцу шкафа, смотрит на Чонгука, чувствуя, как мерзкий страх парализует его при этом, как делает беспомощным и как ввергает в панику. Это эгоистично, но он не сможет. Больше не сможет без Чонгука. И он не может его здесь оставить. Не сможет уйти, зная, что его подвергают ужасным процедурам, от которых он теряет память, а может потерять и разум. Такой, как Чонгук просто не может, не должен гнить здесь.
— Послушай меня, — он бросается к нему снова, падает на колени. — Мы уйдем тихо, никто даже не хватится тебя до утра, до рассвета еще часов шесть. За это время мы успеем убраться отсюда и будем тихо ехать в поезде куда-нибудь в Тромсё.
Чонгук замечает, что ногти у него все обломаны и в грязи, что падая на колени, он болезненно морщится при этом. Приподнимает куртку вместе с горчичного цвета свитером и видит, что с правой стороны на ребрах у него содрана кожа.
— Это мелочи. Скалолазание просто не мое, — пытается отмахнуться Чимин, дергая куртку вниз. — Найдем какое-нибудь укромное местечко, я пойду работать, ты тоже. Никто нас не найдет.
Но он снова отрицательно качает головой. Что за упрямец! Как его убедить! Оглушить и просто забрать отсюда, по-другому никак.
— Ты не понимаешь! Совсем не понимаешь, во что увяз! Господи! — У него сил больше не хватает. Выдохся. Весь этот путь, все эти ужасные больницы, все зря, раз Чонгук не хочет уйти вместе с ним. Но Чонгук смотрит с пониманием, так, будто уже прочитал все его мысли, и решение у него есть.
— Я хочу для тебя свободы. И не хочу, чтобы ты прятался. Нам не нужно ехать в чертов Тромсё.
— Ты придурок, наивный придурок, Чонгук , — устало выдыхает Чимин. — Ты понимаешь, что попал сюда, может быть, по милости одного человека? Понимаешь, что он ни перед чем не остановится, лишь бы ты так и остался тут. Это раз. Два — это милая Джису. И я даже не знаю, кто из этих двоих хуже.
— Все будет хорошо, — говорит Чонгук .
— Это меня ни хрена не успокаивает, знаешь ли. Мне нужны факты, подтверждения прямо сейчас.
— Какие тебе подтверждения, мальчик? — Улыбается Чонгук . И, в конце концов, Чимина начинает пугать эта улыбка.
Две родинки у самой кромки волос и чуть дальше на шее. Еще три на щеке. Одна ниже виска. Большая родинка на правой лопатке. Крошечная на левой ключице.
Чонгуку хочется проверить.
Закаты с рассветами по телевизору сменяются морским прибоем и шумом чаек. И отсветы, от которых комната иногда то вспыхивает ярким светом, то погружается во тьму, раздражают Чонгука.
— Я выведу тебя отсюда через более безопасное место. И ты уедешь обратно, чтобы ждать меня. Ты будешь прилежно учиться, и не позволишь себя обижать, — Чонгук смотрит в его лицо, бледное и уставшее, но полное решимости, и он даже не представляет себе сейчас, кто посмеет Чимина обидеть. — А когда я приеду, все будет хорошо. Я тебе обещаю.
— Но как ты можешь это обещать? Как ты можешь обещать что-то, если не знаешь даже того, что будет завтра? Вдруг, пока я буду идти по этому лесу, пока буду спускаться по этой чертовой лестнице, из рощи выскочит медведь и задерет меня насмерть? Вдруг пойдет метеоритный дождь, и один, самый гигантский, раскаленный метеорит попадет именно в мой вагон, пока я буду ехать обратно в Сеул ? Вдруг...вдруг ты забудешь меня снова?
— Я тебя никогда не забуду.
— Но ты уже забыл. Прямо сегодня и еще в другие дни до этого.
— Какой же ты болтун, — смеется Чонгук . — Ты можешь заговорить до смерти любого.
— Но ведь я говорю правду.
— Хорошо, что мне сделать, чтобы ты поверил?
— Ничего, — говорит Чимин , вспоминая свою прежнюю уверенность в нем. Он чувствует, как его медленно отпускает страх и тревога. Да, он верит. — Ничего не надо делать, я верю. Ты вернешься ко мне.
— Вот и хорошо, — шепчет Чонгук , — вот и прекрасно, — и притягивает его к себе, дышит его запахом, губами касаясь виска. Две родинки у кромки волос. — Только побудь со мной еще немного. — Целует его в щеку три раза, каждый участок кожи, где родинки.
— Я буду с тобой столько, сколько ты пожелаешь, — говорит Чимин , смело накрывая его губы своими.
А утром все-таки уйду, думает про себя. Он верит Чонгуку, но чтобы подкрепить эту веру, чтобы быть уверенным в том, что Чонгук , наверняка, выберется, ему нужно сделать еще одну вещь.
— У меня теперь есть собака, — на узкой кровати Чимин лежит к нему так близко, что когда они с Чонгуком говорят, то касаются друг друга губами.
— Неужели? Расскажи мне эту историю, — и пока Чимин рассказывает, Чонгук уже в который раз изучает архитектонику его лица.
— Ты понимаешь, что сейчас я проявляю чудеса воли, нет? Лучше уйди обратно сейчас, чтобы, обернувшись, я тебя уже не увидел.
Рассвет только занимается, мажет верхушки гор лиловым и желтым. На небе ни облачка. Но у Чонгука воли, кажется, гораздо меньше, поэтому он стоит, не шевелясь, в низком дверном проеме. Ему начинает казаться, что, может, идея Чиминп не такая уж и плохая. Может, и вправду сбежать отсюда, начать новую жизнь подальше от всего этого? Но потом он смотрит на Чимина . На его запавшие глаза и на губы, которые сжаты в суровую линию, и на челюсть, которая, несмотря ни на что, несмотря на все его усилия, подрагивает.
Нет. Они обязательно начнут новую жизнь, но не убегая. Потому что они не сделали ничего плохого и заслужили быть счастливыми. Пусть убегают те, кто хочет причинить им зло.
— Я тебе не говорил этого раньше. И мне плевать, что это прозвучит сопливо, особенно сейчас, в такой момент, - Чонгук тянет руку к ожогу, но замирает. – Я тебя люблю.
Чимин улыбается.
— Засранец, ты хочешь, чтобы мне еще тяжелее было уходить?
— Это на случай, если тебя все-таки задерет медведь, - смеется Чонгук .
Чимин смотрит на него с показным осуждением, а потом титаническим усилием воли возвращает на лицо улыбку.
— Все. Иди. Не хочу тебя видеть, когда обернусь, а я обернусь обязательно.
Он бежит потом вниз по этой длиннющей лестнице, которая, кажется, уходит в самое небо, так быстро, что ветер свистит в ушах. Перепрыгивает через три-четыре ступени, иногда через пять, со странным ощущением счастья и страха.