20
У нее было до фига проблем, у этой девицы с бегающими глазами. Проблем личного, скажем, морального характера, которые она все никак не могла решить. Ему так показалось при взгляде на нее.
— Садись.
— Нет.
Он пожал плечами. Нет так нет, а вот ему сесть очень хотелось. Она выжидающе смотрела на него, сжимала в руках свою огромную сумку. Что у нее там, как будто в путешествие собралась.
— Это он с вами сделал? — Спросила она, указывая пальчиком на его лицо, которое, впрочем, уже и не выглядело так ужасно. Но факт-то остается неизменным.
Он кивнул, потом снял куртку, бросил ее на диванчик и принялся стягивать футболку. У девчонки лицо при этом вытянулось. Что она, подумала, что ему хочется с ней поразвлечься? Дура. Но потом поняла. Когда он начал вертеться из стороны в сторону, показывая гематомы и синяки.
Ему нравилось смотреть, как красивые глазки наполняются слезами, и нравилась собственная роль жертвы, которую в их отношениях обычно играл Чимин.
— Он угрожал, что перережет мне глотку, если я еще раз подойду...стоп, — он улыбнулся. — А ты ведь ничего не знаешь про Чимина.
Хотела сказать, что знает, но передумала в последний момент. Спросила, кто это такой, чертова мазохистка.
— Может, все-таки сядешь?
Он правильно угадал, у нее и вправду куча проблем. У этой девицы с кремовой кожей, точеным носиком и пухлыми губами, у нее миллиард проблем, а источник проблем всегда один на протяжении уже лет пятнадцати. Она решает эти проблемы по мере поступления. С большим успехом между прочим, пока вдруг не случается эта школа, и этот мальчик с его рисунков.
На этот раз проблемы поступают как-то слишком быстро, и она злится, что теряет контроль. У нее все должно быть под контролем. Ее собственная жизнь уже давно расписана по часам. Она знает, что будет делать в следующую минуту, знает, какой порошок лучший и где выгоднее покупать еду. Бегает по утрам, не ест острого и соленого, она лучший работник месяца, лучший работник года. Она копит деньги на лучший колледж, она та, кто всегда приходит домой вовремя. Идеальная дочь, девушка и подруга.
И она всегда убирала своих куколок обратно в коробки, наигравшись. В коробках они целее. Она никогда не держала животных, потому что от них грязь, но заботиться всегда о ком-то хотела.
Это случилось очень давно, и она стояла тогда в кипельно-белом платье с вышитыми по подолу хризантемами, сжимая в руках одну из своих кукол, которую вернула бы в коробку сразу по приходу домой.
Девочка из сказки. Сама, как куколка. Стоит и смотрит, как соседские мальчишки играют в хоккей на асфальте. Ну, что за дураки. Этим летом в Сеуле невыносимо жарко. Асфальт плавится. А Джису чувствует как по вискам текут струйки пота. И это платье слишком плотное для такой погоды. На ее кукле платье точно такое же. Мама считает, что это мило, и когда шьет дочке одежду, непременно делает комплект такого же для куклы. Куклу зовут Кристабель. И она любимая.
Жара густым маревом реет в воздухе, ходит дикими волнами, стирает границы предметов. Но, несмотря на это, мальчики почти в полном хоккейном обмундировании. Только вместо коньков у них ролики. Они пролетают рядом, создают вихри теплого урагана. Кроме них на улице, вообще-то, никого.
Она одета как на праздник, в этом своем платьице, белых гольфиках и туфельках нежно-розового цвета, с прической a la Джеки Кеннеди, выглядит на этой улице очень лишней. Она и сама не понимает, что здесь делает в такой час. Ей пять и внезапно захотелось, чтобы с Кристабель поиграл еще кто-нибудь. Но тут только эти проклятые мальчишки. Она смотрит на них, слушает их высокие мальчишечьи голоса и вздрагивает, когда очередной вихрь, промчавшийся мимо, вырывает у нее из рук куклу.
У них вместо ворот просто жирная отметка мелом. Вратарем какой-то кроха, который мечется из стороны в сторону, боясь упустить шайбу. Куклу превращают в шайбу и возят по асфальту гигантскими клюшками.
Джису очень домашняя девочка. У нее даже братьев нет. Она папина принцесса, и она не знает, что такое отказ и плохое обращение. Никто и никогда не смел отбирать у нее что-то вообще. И теперь она даже не понимает, что эти мальчишки такое творят. Она не плачет и не впадает в истерику. Она просто просит вернуть обратно. Просит высокомерным голоском папиной принцессы, и это естественно никому не нравится. Кто-то толкает ее сзади, и она падает на колени.
— Иди домой, малявка! — Кричит ей кто-то.
Мальчик-вратарь вдруг снимает вратарскую клетку, потом блокер и смотрит сначала на своих товарищей, потом на девочку. Кукла оказывается в воротах и теперь кричат уже на него. Что он чертов молокос, и сейчас получит по первое число за свою безалаберность. Он берет куклу из ворот и плавно катится к девочке, которая пытается отчистить пыль с гольфиков.
— Держи.
Он еще маленький совсем. А те, что с ним уже на голову-две выше. Джису мало бывает на улице, но даже она знает, что старшие ребята никогда не берут к себе маленьких. Ей кажется, что она с ним одного возраста.
У него взмокшие виски и лоб, и от него кисло пахнет потом и металлом.
— Ну же.
Но в этот момент она вдруг начинает плакать. Ей не хочется. Ей даже не грустно. А плачет она, потому что понимает, что вот сейчас возьмет куклу и мальчик-вратарь покатится обратно к воротам. Про нее забудет. Ей хочется, чтобы не забывал. И другого способа задержать его она не видит. Ей всего пять лет, и она папина принцесса, и метод этот всегда работает.
— Извини за куклу, — быстро говорит он. — Хочешь, я помогу ее почистить?
Она видит, однако, что он еще косится на своих товарищей, разрываясь между желанием вернуться в игру и чувством долга. Она понимает, что он не как те, он хороший и очень красивый. У него глаза прямо как у Кристабель, а волосы как у другой ее куклы, не такой любимой, но тоже вполне порядочной девочки Либелулы, испанской инфанты. У всех ее кукол есть имена. А как зовут мальчика, она узнаёт только, когда он все-таки бросает свою игру, снимает щитки с роликами и ведет ее к себе во двор, чтобы почистить Кристабель.
— Чонгук , что это ты так рано вернулся?
— Пап... — он не знает, что сказать. Ему стыдно, потому что он тоже ведь косвенный виновник того, что так поступили с этой девочкой.
А Джису вдруг понимает, что они с отцом почти абсолютные копии. Только папа у Чонгука очень высокий. И волосы у него совсем немного темнее.
— Это я виновата, — говорит она, чувствуя себя так, будто совершает самый героический поступок в мире. — Я была очень неловкой, упала и испачкалась, побоялась идти домой, а Чонгук мне помогает.
— Что ж, ты у меня, оказывается, джентльмен, приятель, — его отец улыбается. В уголках глаз собираются ручейки морщин. Джису кажется, что это самая красивая улыбка в мире. Естественно до тех пор, пока она не видит улыбку Чонгука. — Может, вам помочь чем-то, юная леди? — Спрашивает он у Джису .
— Нет, спасибо, — отвечает она.
— Хорошо. Чонгук , веди свою подружку в дом, когда закончите, мама испекла сливовый пирог.
— Oui, papa.
— Почему ты говоришь с отцом на непонятном языке? — Спрашивает она потом.
— Это французский, глупая, — смеется он. — Родители обещают взять меня в путешествие, если я выучу испанский и французский. А так учить легче.
— И куда же вы поедете?
— В Мексику.
Она испытывает какое-то непонятное беспокойство за него при этом. Потому что, если спросить у нее, то все эти путешествия ни к чему хорошему не приводят. Безопаснее сидеть в своем доме. Посмотрите, чем обернулся для нее простой выход на улицу. А тут Мексика. Когда она смотрит на своих кукол в коробках, ей становится спокойнее. Они не в Мексике и не на улице, и Джису уверена, что им там очень хорошо.
— Дай мне свои носки, — говорит он.
— Зачем? И это не носки, а гольфы.
— Затем, что их тоже надо почистить. Иначе тебе, наверняка, влетит.
Она снимает сначала туфельки, затем гольфы. А потом они оба идут кушать сливовый пирог, вкуснее которого Джису в жизни не ела.
Проблема в том, что она не знает Тэхена. Но большаяая проблема в том, что за все эти годы она так и не смогла поверить Чонгуку до конца. Проблема так же и в том, что Тэхен очень убедителен, и Джису просто не понимает, зачем ему врать. Поэтому, когда Тэхен говорит, что синяки на его теле дело рук Чонгука, и что Чонгук угрожал ему убийством, она верит. В принципе, все это правда. А то, что Тэхен приукрасил так это ничего. В конце концов, она ведь до сих пор уверена, что Чонгук столкнул Паскаля с крыши.
Но он мог бы сбросить еще хоть сотню, мог бы избить еще хоть тысячу, мог бы угрожать еще хоть миллиону, она бы никогда от него не отказалась.
Она считала, что это любовь. И ей до сих пор казалось, что ему всегда будет безопаснее и лучше только с ней. Пусть он будет ненавидеть ее за то, что она собирается сделать, но это ее крест, и она согласна нести его не то что на Голгофу, а значительно дальше.
Внезапно его черная неблагодарность неприятно поразила ее. Впрочем, она быстро себя успокоила. Ведь он не здоров, и никогда здоров не был. Она всегда знала на что идет. И после небольшого, но болезненного укола, который пришелся в самую сердцевину ее гордости, Джису смирилась. Испытав при этом, чуть ли не священный восторг. О, как же это приятно, как же это невероятно и потрясающе, как же это вдохновляюще и возвышающе, думала она.
Он будет наносить ей удар за ударом, он будет падать на самое дно, а она будет протягивать ему руку, истекающую кровью. Она даже заплакала, подумав об этом.
— Ну-ну, побереги слезы, милая, уверен, он одумается.
Она смотрит на этого парня, который вдруг подсаживается к ней, берет салфетку из коробки на столе и протягивает ей, смотрит на его резко очерченные скулы и подборок и замечает, что рот у него искривлен в полуулыбке, но тепла в этой улыбке совсем нет. Она представляет, что в тот жаркий летний день могла бы не выходить из дома, могла бы никогда не встретить мальчика-вратаря и могла бы полюбить кого-то другого. Такого, как этот парень, например.
— На самом деле, я не держу на него зла, но думаю, что ему нужна помощь. Ты же тоже это понимаешь?
И она так благодарна ему сейчас. Потому что, несмотря ни на что, этот парень с рыжими волосами и глазами цвета золотистого меда, возвращает ей Чонгука. Она берет салфетку, вытирает глаза, и замечает, что у него прямо под сердцем вытатуировано две фразы.
«Flesh of my flesh»
«Blood of my blood»
Она хочет спросить к чему все это, но не спрашивает. Он не ответит, Джису отчего-то уверена.
— Спасибо вам, — говорит она, сжимая салфетку. Ей многое нужно сделать, и ей пора уходить.
— О, не за что, дорогая! Надеюсь, с Чонгуком все будет хорошо. Он, в общем-то, неплохой парень.
Когда они прощаются у порога, она в последний раз смотрит на него, бросает случайный взгляд куда-то вглубь квартиры и замечает то, что по ее мнению, объясняет эту татуировку. Мальчик с рисунков Чонгука смотрит на Джису с фотографии на окне. Лицом вопрошающим и растерянным, будто фотограф застал его врасплох.
— Что, снова?
Чимин нетерпеливо кивает. Его уже порядком раздражает эта ситуация и этот парень.
— Сигаретки не найдется? — Спрашивает он, сначала хлопая себя по карманам черной кожаной куртки. Делает вид, что свои где-то забыл, думает Чимин. Он таких прохвостов знает.
— Нет.
Парень окидывает его любопытным взглядом. С ехидцей, которую хочется вколачивать ему в челюсть снова и снова.
— А у твоей подружки? — Спрашивает, нагло показывая пальцем на Дженни, которая стоит метрах в пятидесяти от них, прислонившись к машине, и курит. — Я, знаешь ли, очень плохо соображаю без утренней сигареты.
Чимин еще сдерживается, хотя одному Богу известно, каких усилий ему это стоит. Он совершенно не может понять этого парня, поэтому и злить его не хочется. Они с Дженни потратили слишком много времени на то, чтобы выцепить его. И теперь нужно быть осторожными, чтобы он не сорвался с крючка. Поэтому Чимин, молча идет к машине, берет пачку сигарет, потом возвращается и протягивает их этому парню.
— А прикурить? — Ухмыляется он, держа сигареты так, как будто просил принести стакан, а вместо этого получил банан.
И Чимин уже открывает было рот, чтобы высказать все мысли, которые у него накопились за пару минут знакомства с этим субъектом, но парень вдруг говорит:
— Ладно, малой, я пошутил, — и вытаскивает зажигалку из кармана.
Прикуривает очень медленно, зажигалка не дает искры, но он с воистину библейским терпением, крутит колесико снова и снова. Делает первую затяжку с таким наслаждением, словно не курил уже тысячелетия, потом облизывает губы и смотрит на сигарету с каким-то удивлением.
— Хм, неплохие.
У него волосы цвета тисненой юфти, и весь он как будто из этой юфти состоит. Черная куртка, черный свитер с высоким горлом, черные джинсы и ботинки чакка. Тоже черные. Когда он подносит руку ко рту, Чимин замечает, что на левом мизинце у него перстень-печатка.
«Пижон», — проносится у него в голове и уровень раздражения при этом многократно возрастает.
— Так зачем, ты говоришь, тебе нужен Чонгук ?
— Я не говорил зачем. Просто скажи мне, как называется лечебница, и где она находится.
— С чего бы мне это делать? Раз уж он туда снова угодил, значит была причина.
Между ними тишина протяженностью в тысячи миль. Несмотря на то, что встретились они на оживленной улице, где полно сигналящих машин, велосипедистов и простых прохожих. И Чимин сейчас думает об Чонгуке. О том, что пока этот пижон прыскает желчью и строит из себя обиженного, Чонгук загибается в какой-то неизвестной Чимину психушке. Он думает о том, что это так чертовски удивительно, что никто из знакомых Чонгука, никто из его родных ему не верит. А верит, безоговорочно и даже с какой-то долей фанатизма, только один Чимин . Это такая фантасмагория, что даже смешно. Чимин смеется, а Микаэль смотрит на него и хмурится.
— Что смешного?
— Я думаю... — говорит Чимин , его душит смех, — Я думаю, как это так вышло?
Микаэль вытаскивает сигарету изо рта, и, не докурив даже до половины, бросает на землю, тушит ботинком.
— Что вышло?
— Как это так вышло, что среди самых хуевых друзей, Чонгук умудрился выбрать самого наихуевейшего?
Машины мчат. Люди идут. И как будто начинает моросить. А Чимин все смеется.
— Ах, ты мелкий сученыш! — Микаэль хватает его за грудки, трясет. Но Чимин это совсем в чувство не приводит.
— Ты просто подумай, миллионы людей вокруг! А он выбирает тебя, безмозглый ты кретин!
— Закрой свой рот, иначе...
— Иначе что? — Что-то взрывается в нем в этот момент. Как мыльный пузырь, который растет и растет, и ты думаешь, что можешь выдуть его еще больше, но в какой-то момент он просто лопается, брызгая в лицо и глаза мыльной щелочью.
— И клешни-то свои убери, — спокойно говорит он, сдавливая руки Микаэля в запястьях.
Тот смотрит теперь уже удивленно, и убирает руки, отпускает Чимина. Слышно, как из машины Дженни доносится остервенелый лай. Чимин думает, что надо было прихватить Квазара с собой. Чтобы он немного подрал этого козла.
Он поправляет куртку и съехавшую на бок кепку. Все бесполезно, да? Все бесполезно, когда ты барахтаешься в мировом океане мудаков.
— Приют Святой Елены.
Он замирает с рукой у козырька кепки. Дотрагивается до холодной металлической бляшки и сначала думает, что эта фраза промелькнула где-то в его собственной голове. Он совершенно точно знает, что в Сеуле такой организации нет. Он был в каждом учреждении, которое хотя бы отдаленно имело дело с психиатрией. Но никакого приюта Святой Елены. И это абсолютно точно.
— Ты уверен? В Сеуле такого нет, — озвучивает Чимин свои мысли.
— Правильно, потому что это не в Осло.
— А где?
— В Пусане.
— Как ты сегодня себя чувствуешь, Чонгук ?
— Я очнулся после Болезни в возрасте девятнадцати лет, спокойный и здравый*.
— Меня радует, что сегодня ты способен на шутки.
— Когда меня отсюда выпустят?
Доктор Янссон смотрит на него безмятежными рыбьими глазами.
— Мне не нравится, что ты думаешь, будто ты тут пленник. Мы никого не держим насильно. Но ты не можешь не согласиться с тем, что тут тебе гораздо легче. Разве нет?
Сегодня он пытался вспомнить, что читал и смотрел за последние полтора года и с удивлением пришел к выводу, что ничего не помнит. Потом долго ворочался в постели, думая, что он у себя дома. Смотрел на стену, выкрашенную в бежевый цвет, на какие-то рисунки, прицепленные к стене кнопками. На луч солнца, ползущий по полу. А потом вдруг понял, что он не дома. Эта мысль ошарашила его.
В окне густой хвойный лес и гигантская лестница, сотнями крутых ступеней, ползущая вниз, к городу. Он закрывает глаза. Делает глубокий вдох. Успокоиться, прийти в себя. Не сходи с ума. Но когда вновь открывает глаза, картина не меняется. Все та же вечная зелень, и море, ослепительно сверкающее где-то очень далеко на горизонте.
Хорошо, не дома, но тогда где? Пытается вспомнить, и в этот момент становится еще страшнее. Так страшно, что липкий пот ползет по телу, а воздуха в этой комнате становится катастрофически мало. Это как страх быть похороненным заживо, как то чувство, когда просыпаясь, ты вдруг понимаешь, что находишься в чужом теле.
Он дергает ручку окна, но та не поддается. С дверями та же история. Ему начинает казаться, что он в самолете, который вот-вот рухнет. Нет, нет. Спокойно. Какое еще спокойно. Он сейчас рухнет в пропасть. И умрет. Ему не хочется умирать.
Снова дергает ручку. И снова безрезультатно. С входной дверью та же история.
Спасение приходит в тот момент, когда в окне, помимо лестницы и леса, он замечает мраморную фигуру женщины во дворе. Воспоминания медленно и с неохотой возвращаются в его голову. Да ты совсем с катушек слетел, раз не помнишь даже такое.
Доктору о том, что произошло утром, он не рассказывает. Но его поразило и напугало то, что он был заперт в этой комнате. А когда доктор говорит, что Чонгук тут не пленник, ко всем прочим страхам, прибавляется еще и новый. Что, если он вовсе не был заперт? Что, если ему почудилось? В голове какая-то мешанина из образов и голосов, и ему хочется, чтобы все они просто исчезли, чтобы заткнулись и оставили его в покое. Среди всей этой какофонии есть один самый настойчивый, похожий на эхо в горах. И ему хочется бить себя по голове, чтобы этот голос, наконец, оставил его в покое.
— О чем хочешь сегодня поговорить? — Спрашивает доктор, заглядывая в свою папку.
— Можно мне сегодня погулять?
— Конечно можно. Я ведь предлагал тебе это уже много раз. Я позову Карла, он тебе поможет.
— Нет, я хочу один.
— Это не желательно, Чонгук .
— Почему?
Доктор смотрит на него долгим изучающим взглядом, а потом говорит:
— Хотя, знаешь что, ты вполне можешь погулять один. Думаю, ничего плохого не случится.
Свежий воздух бьет ему прямо в грудь. А дневной свет кажется таким непривычно ярким, что глазам больно. Он щурится, смахивает слезы. Но потом уже привыкает.
Это место похоже на остров, дрейфующий где-то в космосе. Когда ступаешь во двор, на ум сразу приходит мысль о глобальной катастрофе, которая уничтожила весь мир, и теперь осталась эта больница с кучкой выживших, большая часть из которых психи.
Помимо него, во дворе еще человек пять. Ходят так медленно, будто боятся рассыпаться. Он и сам боится, поэтому садится на скамейку и смотрит на этих призраков, у которых лица как у мертвецов, которым забыли положить обол под язык, и теперь они вынуждены скитаться тут вечность. Остров мертвых. Картина Арнольда Бёклина.
Ничего не оживляет здешнюю мертвую красоту, замершее течение которой надоедает уже очень быстро. А надоедливый голос возвращается, стучит у него в висках, мельтешит перед глазами. Чего ты от меня хочешь? Он зажимает уши, закрывает глаза, но становится только хуже. Теперь уже весь этот остров давит на него. Значит и тогда в комнате ему показалось. Он уже у черты. Совсем тронулся.
Как же хочется просто закричать, закричать так громко, чтобы трахея лопнула. Но ему нельзя. Тогда уж точно конец, и никто его отсюда больше не выпустит.
Он поднимает голову, смотрит на пациентов, прогуливающихся впереди, на фигуру Святой Елены, преклонившейся для молитвы, и птиц, сидящих подле нее. И вдруг, среди этой серой картины, приевшейся его взору уже за пару минут, замечает что-то новое.
Оттуда, из-за толстых металлических прутьев забора, на него смотрит пара удивленных глаз. И голос неожиданно замолкает. А в голове становится тихо и спокойно, как после ядерного взрыва.
*Чонгук немного переделал фразу из "Голого завтрака" Уильяма Берроуза