19
— Чонгук ?
Так светло. Он будто в комнате, где каким-то образом выпал снег. Плывет по волнам. Чувствует тошноту.
— Ты слышишь меня?
Боль такая, как будто в висок мелко и часто клюет крошечный колибри. Начинается в правом виске, потом перебрасывается на левый. Стучит в затылке. Затем в темени. Свет в этой комнате ослепляющий, боль усиливается.
— Знаешь, какой сегодня день? Чонгук? Посмотри на меня.
Во рту пересохло. Лицо горит, как хорошо было бы, будь тут действительно снег. Он бы упал в него, лежал бы в нем очень долго. Жаркое лето в Акапулько. Он смотрит, как голые мальчишки ныряют с моста в реку. Это воспоминание или фантазия? Он не был в Акапулько. Или был?
— Ты понимаешь, где находишься?
— Какой сегодня день? — Собственный голос кажется ему каким-то ржавым, скрежещущим, как дверь висящая на одной единственной петле. Так жарко, словно кто-то засунул это лето из Акапулько прямо ему в грудь.
— 1 октября 2019 года. Вторник. — Доктор смотрит на часы, плотно облепившие зефирную руку. — 10:30.
— Меня тошнит.
— Я позову санитаров.
— Ты знаешь, кто я такой?
— Мой поверенный? Банковский клерк? — Смеётся.
— Я серьёзно, Чон.
— Мне не хочется играть с вами, Док. Не сегодня.
— Хочешь немного погулять сегодня?
— Нет.
— Погода очень хорошая, Эвен.
— Будем нарезать круги по двору? Какое сегодня число?
— 7 октября 2019 года.
— Я сам на все это согласился?
— В какой-то степени — да. Это было необходимо. В твоём анамнезе попытки самоубийства, нападение на человека, длительная лекарственная терапия и психотерапия, не давшая результата. Нам следовало давно обратиться к ЭСТ*.
— Почему я не могу вспомнить, что со мной было вчера... И позавчера? И вообще, я ни хрена не помню, или помню так, будто все, каждое воспоминание могло бы оказаться просто сном.
— Это побочное действие. Обычно, потеря памяти не существенная и быстро проходит.
— Обычно?
— В большинстве случаев.
— Очень обнадеживающе, Док. Какое сегодня число?
— Ты поступаешь очень глупо.
Она говорит это без злости, ждет, пока он сядет в машину и захлопывает за ним дверь. Сама садится на водительское сидение и первым делом поджигает сигарету. Они сидят молча, слушая радио и шум заведенного двигателя. По радио Lana del Rey.
Чимин сидит, уставившись на приборную панель, и нервно дергает ногой. У него сжатые челюсти ходят ходуном. Пальцами отбивает какой-то ритм на коленке.
Она курит и смотрит на эти пальцы с коротко остриженными ногтями, под которые въелась грязь. Сами руки у него тоже грязные. Колени на джинсах тоже.
— Если бы они вызвали полицию, тебе бы не поздоровилось.
Чимин резко поворачивается к ней, и на его лице она читает только полное и всепоглощающее отчаяние.
— Есть еще? — Спрашивает он, кивая на сигарету у нее во рту.
Она открывает бардачок, вытаскивает смятую пачку Marlboro и бросает ему. Потом смотрит, как он бесконечно долго борется с этой пачкой, пытаясь вытащить сигарету трясущимися грязными руками.
На улице уже темнеет, тучи сбиваются в кучу. Будет дождь. Нужно возвращаться в город, пока совсем не стемнело.
— Мы попробуем снова. Завтра.
Она открывает окно, потому что в салоне вдруг становится дымно, как будто они сидят в какой-то опиумной курильне. Выдыхает дым уже на улицу, вдыхает свежий холодный воздух.
— Ты когда спал в последний раз, ребенок?
— Я не могу спать. Как это вообще возможно. Сегодня 4 ноября, а я до сих пор не знаю, где он и что с ним. Я уже готов вломиться к этой суке и пытать ее до тех пор, пока она мне не скажет.
— Даже не вздумай.
— Больше ничего не остается. Ты помогла мне найти номера его родителей, но они бросают трубки каждый раз, когда слышат мой голос. Мы объездили все возможные больницы, приюты, лечебницы, санатории и даже хосписы. Где мы еще не были? Его нигде нет. Может, они держат его где-нибудь в подвале своего дома? — он нервно смеется, делает глубокую затяжку. — Может, у этой Джису есть какой-нибудь загородный домик с выдолбленным в скале подвалом и фургончик? Может, она устроила ему там жилище и кормит его с ложечки? Может, каждый день катается в город на этом фургончике, делает для него покупки? Как думаешь?
— По-моему, это слишком.
— Слишком? Ничего не может быть слишком, когда речь идет об этой семейке. — он спускает окно и со своей стороны, стряхивает пепел. — Я перелез через забор. Даже смог поговорить с несколькими их пациентами. С более или менее адекватными на вид. Но, знаешь, в таком деле верить россказням психов, это как смешивать масло с водой. Потом меня заметили, и пришлось дать деру.
— Да уж, черт бы побрал эту врачебную тайну, да? — Она улыбается, наклоняется к радио, переключает и останавливается только, когда вдруг ловит чей-то бессвязно орущий гроул вместе с удивленным взглядом Чимина.
— Почему ты вообще помогаешь мне? Возишь по всем этим больницам, ищешь информацию, утешаешь, когда я и сам перестаю верить в то, что у меня все получится.
— Ты напоминаешь мне моего младшего братишку, — смеется она и смотрит на свои маленькие золотые часики.
— Я серьезно.
— Я тоже.
— Ладно, — говорит он, — Тогда мне, наверное, очень повезло, что я на него похож.
— Но вообще-то он ужасный придурок, так что не радуйся особо.
Они слушают, как по радио кто-то дерет глотку.
— Я подумал, что, может, это место вообще не в Сеуле. И тогда у нас очень большие проблемы. Тогда мы можем потратить целую вечность на поиски при том, что ни одна из тех паскуд, что с ним знакома, не говорит о названии этой чертовой лечебницы. Я не понимаю, почему они так себя ведут. Как будто я какой-то гребаный вирус, который может уничтожить его одним прикосновением.
— Тебе надо поспать и поесть что-нибудь. И больше не лазать через заборы психушек.
Он не отвечает. Берет еще одну сигарету из пачки, закуривает и откидывается на сидении. Закрывает глаза, сжимает их с силой.
— Я перелезу еще через сотни таких, если потребуется.
Потом шарит в карманах куртки, вытаскивает карту города, раскладывает на коленях. Сигарета в уголке рта.
На карте кружочки и галочки, карта потрепанная, и он думает о том, что это как в детстве, когда они с Юнги, начитавшись Стивенсона, играли в пиратов и искали клад. Тогда он и подумать не мог, что когда-нибудь в своей жизни снова будет искать что-то подобным же образом. Кого-то. Клад.
— Есть еще только одно место. Если его нет и там, то нужно обзавестись картой страны. Я пойду к Джису еще раз.
— Ты думаешь, на сотый раз она не выдержит и сдаст тебе место его расположения?
— Я думаю, что надо пытаться и не опускать руки. Я не успокоюсь, пока не найду его.
Когда они отъезжают от больницы, сумерки уже густые, а по земле стелется молочный туман, и чтобы было еще более аутентично им не хватает только Kavinsky.
Этой ночью он все-таки заснул. Впрочем, не надолго и проснулся от грохота и стука, которые, как ему показалось, снились во сне. Встал на постели, прислушался. Действительно шум. Откуда-то с улицы. Быстро накинул куртку надел кроссовки на босу ногу и бегом сошел вниз.
Рядом с дверью подъезда еще другая, старая железная, вся ржавая и подпертая камнями. Прислушался. Тишина. Постоял минутку. Хотел было уже уходить, но тут застучали уже очень громко. Оглушительно. У него сердце колотится, как бешеное. Не ночная фантазия. Не бред. Там реально кто-то есть.
Вспомнил о своих теориях насчёт Сони и её подвала, раскидал камни и уставился в разверстую пустоту подвала. А оттуда на него два горящих глаза. Потом скулеж. Вышла чёрная собака с белым пятном на морде. Хвост зажат между задними лапами. Мордочка опущена. Нюхает его, тычется ему в руку. Он погладил её по красивой голове, а потом, глядь, за этой собакой виднеется ещё пять, а где-то в глубине подвала гавкает другая. Вышло их в итоге семь здоровенных штук. Какой идиот их тут запер.
— Бедные, — гладит всех, трогает крупные чёрные носы. Они окружили его со всех сторон, голодные. И вдруг так ужасно стало ему на душе, как будто что-то плохое уже свершилось, как будто ничего уже не поправить. Сел на лестнице и заплакал. Вот так просто. Подумал, что устал от всего этого дерьма, подумал, что устал вечно с чем-то или с кем-то бороться.
Первая, выпущенная им собака, та, что с белым пятном на крутом лбу, сует морду ему в скрещенные руки, толкается носом, и он вытирает слезы. Нельзя сдаваться. Он по крайней мере на свободе, а Чонгук...Чонгуку, совершенно точно, хуже. Он поднимается, хочет вернуться в квартиру, заходит в подъезд, собака идёт за ним.
— Ладно, парень. Поглядим, что у меня для тебя есть.
Они поднимаются вместе.
Юнги в коридоре. Сонный, в недоумении.
— Ты где был? — видит собаку, за спиной Чимина. — Э, нет! Животным тут не место, братан. Самим тесно.
— Я просто дам ему что-нибудь перекусить. Кто-то запер целую кучу собак в подвале.
— Что? Зачем?
— Откуда мне знать.
Юнги стоит в футболке и трусах. Чешет в затылке.
— Ладно, черт с тобой. Бери своего спасенного. Там в холодильнике остатки ужина. Я спать. — задерживается на минуту. Смотрит на Чимина. — Все нормально?
Чимин гладит собаку по голове. Улыбается.
— Всё хорошо.
— А как... Как мама?
— Я был у неё вчера. Она в порядке.
— Хорошо... Ты можешь оставаться тут, сколько нужно, я хочу, чтобы ты знал это.
— Я знаю, братан, знаю. Спасибо.
— Тогда ладно. Теперь я точно спать.
— Спокойной ночи.
Он поворачивается и машет рукой на прощание. А Чиминдумает о том, почему не может рассказать ему все, как есть. Как-то так все удивительно получилось, что Юнги не знал даже о том, что Чимин уже год как не живет с родителями. Не знал про Тэхена, и тем более не знал про Чонгука. Странно, что ему сейчас помогает девушка, с которой он знаком около недели, девушка, которая знает о его жизни теперь больше, чем лучшие друзья.
Он расскажет. Когда все это закончится. Обязательно. Все до мельчайших деталей. Просто возьмет и устроит какую-нибудь охеренно долгую вечеринку, где Юнги, Намджун и Хосок будут бесконечно слушать о его злоключениях и о том, как он успешно со всем этим справился, о том, что в конце всегда happy end, несмотря ни на что.
Пес смотрит на него круглыми карими глазами и от него на кухне следы грязных лап. Хвост нетерпеливо ходит из стороны в сторону. Этот пес возвращает его в реальность, где надо действовать, а не купаться в фантазиях.
— Это еще, что за чудо? — Она приспускает очки на переносицу.
— Увязался за мной, — Чимин чешет псу за ухом, от чего тот заходится в приступах удовольствия и бесконечной любви к своему спасителю.
— Забавный какой. Как звать?
— Квазар.
Дженни смеется.
— Что? Серьезно. Посмотри на него. Он весь черный, а во лбу ослепительный квазар. По-моему логично. Да и здоровый он, как медведь.
— Ладно, пусть Квазар прыгает на заднее сидение. Ты ходил к Джису ?
Чимин открывает дверцу машины, собака послушно прыгает на сидение, сам он садится вперед, рядом с Дженни. Вытаскивает свою карту и смотрит на нее долго-долго, чувствуя взгляд Дженни на себе.
— Чимин?
— Она не прошибаема.
— Сука, — коротко бросает Дженни и сжимает руль.
Он вспоминает, как стучал в дверь. Звонил. И в конце концов, из своих квартир уже начали выходить недовольные соседи. Кто-то сказал ему, что ее нет уже пару дней. Сбежала, чтобы он ее больше не донимал.
— У нас осталось еще одно место. Лечебница Святого Павла. Почему они все носят имена каких-то святых и отказываются называться просто больницами? Еще, я никогда в жизни бы не подумал, что в Сеуле такое количество подобных мест. Кажется, вся страна медленно сходит с ума, и, в конце концов, мы все окажемся в этих приютах, лечебницах и госпиталях.
— Куда едем, босс? — Спрашивает она, прерывая его размышления, вытаскивает черные перчатки и натягивает их на ладони. — В смысле, где это вообще? У меня сегодня хорошее предчувствие.
Он показывает ей карту. Квазар на заднем сидении сидит, высунув язык, и когда Чимин смотрит на его счастливую морду, он тоже испытывает что-то вроде хорошего предчувствия.
Но когда они приезжают в лечебницу, выясняется, что это давно заброшенное, полуразвалившееся здание с проломленным забором и перекошенными стенами. Добрых минут сорок Чимин стоит рядом с позеленевшей медной табличкой, на которой готическим шрифтом выведена цитата из Библии: «Исцели меня, Господи, и исцелен буду; спаси меня, и спасен буду; ибо Ты хвала моя».
Они ехали сюда три часа. Время, драгоценное время, уходит. В Сеуле больше ничего.
— Поехали отсюда.
Квазар бегает вокруг, разнюхивает, выкапывает что-то. Ему тут нравится. Чимин думает над тем, как странно, что за все это время он ни разу даже и не помыслил о том, что Чонгук мог уйти сам. Что никто его никуда насильно не тащил. Эта мысль приходит ему в голову только теперь, и она ужаснее, чем мировой потоп.
— Сейчас.
Нет, это исключено. Такое невозможно.
Небо пронзительно голубое и холодный ветер гуляет в голых ветвях акаций, которые разрослись тут во множестве, шевелит коричневые стручки. Воздух такой холодный, как будто завтра вполне может наступить зима.
«Я не смогу дать тебе выбор. Если ты мой, то только мой».
Я тоже не смогу дать тебе выбор, думает Чимин.
— Чимин, мне холодно. И тут довольно жутко, — говорит Дженни. На ней только платье и джинсовая куртка.
Квазар копается в обломках рухнувшей стены, усиленно роет лапами. Гавкает.
— Ты иди в машину, а я сейчас заберу пса и тоже приду.
Она кивает и идет к своей Suzuki Escudo малинового цвета. В голове у Чимина полнейшая и обескураживающая пустота. Он должен быть взбешен, но вместо этого не чувствует, кажется, ничего.
— Что там, мальчик? — Он спрашивает и треплет собаку по спине. Под ногами крошится бетон. Квазар копает еще усиленней. Чимин наклоняется, сам убирает куски бетона и еще какого-то хлама.
Рисунок. Корявый и неумелый. Скорее всего выведенный детской рукой. Два мальчика, держащихся за руки.
— Ты это хотел мне показать?
Но Квазар копает дальше и там вдруг обнаруживается еще и дохлая крыса.
— Фу! Нельзя! — Чимин ногой толкает обратно куски бетона и прочий хлам. Квазар обиженно скулит. Белое пятно на его лбу кажется сегодня каким-то по-настоящему ослепительным.
Удивительная особенность квазаров в том, что имея небольшой размер, они выделяют поистине чудовищную энергию во всех областях спектра электромагнитных волн.
Пес наклоняет голову в бок, смотрит на Чимина какое-то время, потом, по всей видимости, потеряв интерес к своим находкам, радостно бежит к машине. Чимин видит, как Дженни чешет ему подбородок, играет с его длинными ушами, потом открывает дверь, чтобы он прыгнул на свое место. И в этот момент его вдруг осеняет и ослепляет внезапная мысль, как если бы этот самый квазар внезапно оказался у него перед самым лицом.
Микаэль. Чертов Микаэль должен знать, где эта лечебница. И ему уж нет никакого резона скрывать ее местоположение.