18
У него плавные движения, и речь такая, будто вышивает золотом на тонком батисте. Мягкие паучьи руки-лапки, которыми он постоянно держит то карандаш, то ручку. Вертит в пальцах, закладывает за ухо. И весь он сделан как будто из очень свежего и мягкого зефира.
Но при всей мягкости, при всей кажущейся доброте на Чонгука он производит одно неизменное впечатление. Клещ. Человекообразный клещ, как у Генри Миллера. Он где-то на твоем теле. Где-то в твоей голове, а ты и не заметишь его до тех пор, пока не почешешься вдруг случайно или пока он не принесет с собой каких-нибудь гадских осложнений, вроде энцефалита.
— Так ты говоришь, что Вивальди сводит тебя с ума?
— Я не говорил, что Вивальди сводит меня с ума, Док. Почему вы постоянно пытаетесь приписать мне больше безумия, чем во мне есть на самом деле?
— Я записывал наш разговор, — он вертит в руках диктофон. — Ты можешь послушать, если не веришь, — его пальцы бегают по диктофону, как толстые белые личинки, и когда он давит на кнопку, один ноготь розовеет.
«Этот Вивальди! Он, знаете! Для тех! Кто вообще не смыслит в музыке! Понимаете?»
«Что ты имеешь в виду, Чонгук?»
«Я? Вы, черт побери, действительно не понимаете? Вы действительно такой глупый! Черт! Я, пожалуй, пойду! Ха! Он не понимает! Действительно не понимает!»
«Возможно, тебе лучше остаться и объяснить мне. Я хочу услышать твою точку зрения».
«Ладно. Хм. Типа, вы не прикалываетесь? Точно не понимаете? Вы любите Вивальди?»
«Люблю. Его все любят».
«Чушь. Я ненавижу его. Ненавижу этого сукина сына. Спросите любого, что ему нравится в классике. Знаете, что вам ответят? Знаете! Я ненавижу его! Он сводит меня с ума! Ум! С ума! Это так банально. Банально, понимаете? Как Шекспир! Шекспир банален и правилен до тошноты!»
«Чонгук, сядь, пожалуйста. Вот так. Ты ненавидишь его только из-за того, что его все любят?»
«Он сводит меня с ума, Док!»
— Я и вправду безумный сукин сын, — говорит Чонгук. Это отрезвляющий опыт, послушать себя вот так, со стороны, когда он во власти мании. — Вообще-то мне нравится «Лето», часть Presto. Она в какой-то мере даже напоминает меня. Такая, знаете, вроде нормальная, но безумие вечно высовывается из-за угла. А в Летнюю грозу мне хочется разбить свою голову об асфальт. Биться до тех пор, пока она не превратится в месиво и все это время быть в сознании. Она как-то странно на меня действует, Док, эта банальщина.
— Много таких вещей, которые действуют на тебя подобным образом?
— Все, что я люблю.
— Ты же сказал, что ненавидишь Вивальди.
— А почему любовь и ненависть не могут идти рука об руку? Черт, что я сейчас сказал? Рука об руку? Это такое клише. Все, что я люблю заставляет меня в тот или иной момент желать смерти. Я смотрю на картины Питера Брейгеля или Ван Гога и хочу отрезать себе руки, потому что зачем они нужны, если я никогда не смогу сотворить чего-то такого же ужасающе прекрасного?
— Это типичные мысли любого творческого человека, Эвен.
— Точно?
— Да, если только ты и вправду не пытался отрезать себе руки. Ты ведь не пытался?
— Нет...нет...конечно нет. Вы слышите вообще, как это звучит? Отрезать себе руки, какой бред.
Но синие глаза-пуговки доктора уже выцепили правду и теперь препарируют ее на воображаемом хирургическом столе. Он убирает диктофон в стол и садится в кресло напротив Чонгука.
— Вы записываете каждый наш разговор?
— Нет, только те из них, которые ведутся в то время, когда у тебя сменяются фазы.
— А как вы узнаете, когда они сменятся? — Он смеется. — Что если я, прямо, сейчас начну носиться по кабинету и доказывать вам, что я Иисус? Как вы это предугадаете? И если это случится, вы быстро выхватите диктофон и начнете записывать?
— Именно так я и сделаю. Ты против того, чтобы я записывал?
— Нет, это даже забавно. А есть у вас что-то из более мрачного меня?
— Ты хочешь послушать?
— Мне интересно.
— Хорошо.
«Чонгук? Я же знаю, что ты не спишь. Ну, хорошо, раз тебе не хочется говорить, тогда буду говорить я. Знаешь, с чего началось мое утро? С того, что я проспал работу. Хотя нет, я просто решил не ходить к восьми. Подумал, что лучше посплю еще часа два. Но заснуть так и не смог, потому что меня безумно мучала совесть. В итоге я опоздал на работу, не выспался и еще час проторчал в пробке, забыл выгулять пса и теперь меня дома, наверняка, ждет кучка дерьма на постели. Потому что этот чертов пес наваливает кучи именно туда. Придется спать в постели, пахнущей дерьмом».
«Вы можете просто спать в другой комнате. Или прикончить пса».
«Пса мне завещала мама. Это очень старый французский бульдог. Не могу же я убить наследство мамы. К тому же это противозаконно».
«Всем плевать на вас и вашего чертового пса. Никто даже не почешется, если однажды вы не выйдете с ним на улицу ранним утром».
«В чем-то ты прав».
«В чем-то? Всем на друг друга плевать. Все только делают вид, что их что-то волнует. Единственное, что им интересно, это сенсация. Потрясение. Никто не сопереживает вам на самом деле. Вы никому не нужны, Док. Бывает так, что я начинаю что-то рассказывать, а потом замолкаю на полуслове, потому что в этом нет никакого смысла. Я думаю, на кой-черт вообще об этом говорить и что это вообще изменит».
«Чего тебе хочется сейчас больше всего?»
«Сейчас? Сейчас и всегда мне хочется просто не быть».
— Жуть. Но теперь-то все нормально, Док.
— Я бы не сказал. Твои фазы сменяют друг друга слишком быстро. К тому же их экспрессия растет с каждым разом.
— И что это значит?
— Ты не глупый парень, Чон. Должен понять и сам.
— Я совсем слетел с катушек?
—Ты уже пять месяцев тут, и я больше не могу пичкать тебя лекарствами. Если и дальше продолжать в том же темпе, то, пожалуй, тебе может стать хуже.
— Но сейчас мне хорошо. В чем проблема?
— Ладно, давай пока оставим этот разговор. Я хочу поговорить о тех, кого ты любишь. О твоей девушке например. Она очень красивая. Когда ты смотришь на нее, какие мысли возникают у тебя в голове?
— Мысли? Я думаю о том, что она тоже полоумная, как и я.
— Но ты ведь любишь ее, так?
— Мне кажется, что я никого не люблю. Понимаете, я это как...не знаю...как зуб под коронкой. Сверху все красиво, а внутри прячется уродливый пожелтевший сточенный уродец. Я ничего не чувствую. Вчера тому шизофренику, которому вы разрешили взять сюда свою кошку, вдруг начало мерещиться, что она с ним говорит. Я сидел на скамейке и видел, как в конце их диалога, он просто взял и свернул ей шею. И мне было плевать. Я даже не пошевелился, даже не встал, когда к нему ринулись санитары. Я был, как будто не я. Словно вдруг мое тело перестало мне подчиняться. И я даже был рад этому.
— Ты понимаешь, что это плохо?
— Что? Свернуть шею кошке или то, что мне было на это плевать?
— И то, и другое. Но я не думаю, что тебе было плевать. Возможно, у тебя было нечто вроде кататонического ступора. Ты просто физически не мог ничего сделать.
— Вы дурак.
— Спасибо.
Чонгук думает, что доктор Янссон никогда не бывал на солнце. Возможно, он даже врет, что едет сюда из дома. Он — часть этого места. Тощий склизкий гриб, лениво выросший на дереве. Белый как фартук пуританки и жесткий как накрахмаленный воротничок. На самом деле, жесткий, да. И Чонгук чувствует какой-то страх перед ним. Иногда даже бесконтрольный, хотя они и ведут все эти задушевные беседы, и доктор всегда с ним исключительно мил.
— А как же твои родители?
— Мои родители боятся меня. Или стыдятся, как вам лучше. Я оказываюсь тут каждый раз, когда им нужно спрятать мою неправильность от мира. В остальное время они скачут по странам, занимаются благотворительностью и выхаживают африканских детей.
— В то время, как им лучше бы заняться собственным ребенком?
— Ну, я думаю, что со мной все уже кончено.
Снег за окном странный, сыпется, как конфеты из пиньяты и множество собак бегает по двору. Животных тут только поощряют. Несмотря на то, что есть такие пациенты, как тот, что сворачивает кошкам шеи. Сейчас во дворе только и есть, что эти собаки и конфетный снег.
— Давай поговорим про того мальчика.
— Нет, Док. Только не это. Мы можем говорить о чем угодно. Можем поговорить даже о вашей собаке, но только не об этом.
— Но мы должны, Чонгук. Прошло пять месяцев, и когда-то мы должны начать.
— Нет!
— Успокойся, пожалуйста.
— Я не могу успокоиться. Не могу. Нет.
— Тебе лучше сесть.
— А иначе что? Запрете меня в карцере?
— У нас тут нет никакого карцера, Чонгук.
— В псих больницах всегда есть карцеры. Тут тоже есть. И вы там, наверняка, проводите какие-то безумные эксперименты. Сейчас зайдет парочка перекачанных санитаров и скрутят меня, да? Но я не собираюсь ждать этого, я лучше сдохну. Мне надоело тут находиться! Вы выпускаете меня, иначе я себя убью! — Он хватает со стола нож для бумаги и приставляет к горлу.
— Ты ведешь себя не разумно. После такого я вряд ли смогу тебя отпустить. Но если мы сядем, и спокойно поговорим о том, что тогда произошло и конечно, если ты положишь нож, я обещаю забыть про этот инцидент.
— Мне плевать, что вы там обещаете. Плевать на всех. Я просто хочу домой. Выпустите меня. Мне не становится легче, и вся эта болтовня не помогает.
— Ты не сможешь отсюда уйти, пока я не пойму, что там, во внешнем мире тебе будет безопаснее, чем здесь.
— О, да! Здесь очень безопасно, Док! Смотрите, насколько тут безопасно!
Доктор Янссон нажимает на маленькую кнопочку у себя под столом. Санитаров не двое. Всего один, но этого на тощего и ослабленного Чонгука вполне достаточно.
— Зачем ты пришла?
На улице так уродливо, что хочется плакать. Так уныло и грязно, что кажется по-другому никогда и не будет. Семнадцатилетний шизофреник гуляет под руку с санитаром. Собаки от него шарахаются.
Джису отодвигает стул, садится и долго смотрит Чонгуку в спину. У нее с собой его старый скетчбук.
— Я принесла тебе кое-что.
Он принимает его у нее из рук, а потом идет к мусорной корзине и бросает туда.
— Спасибо. Еще что-то?
— Ты не справедлив ко мне.
— Зачем ты сюда приходишь, дорогая Джису? Почему всегда только ты? Я каждый раз надеюсь, что это будет кто-то, кроме тебя. Но это всегда ты.
— Твои родители подписали разрешение на процедуру.
— А как на это смотришь ты, дорогая Джису?
Ее руки лежат на коленях, она долго разглаживает складки на плиссированной юбке, потом поднимает на него глаза и говорит:
— Я слышала, что люди забывают после этого многие вещи, которые совершили. Возможно, тебе от этого станет гораздо легче. Мы должны попробовать.
— Вещи, которые совершили?
— Черт, любовь моя, я не утверждаю, что ты это сделал, но ты ведь был не в себе! Вполне возможно, что...
— Вполне возможно, что я столкнул своего лучшего друга с крыши? Вполне возможно, что я настолько поехавший? Что мне сделать, чтобы вы все поверили мне?
Но в этот момент он вдруг понимает, что ничего делать не надо. Глядя на нее, на ее виноватый вид, он понимает, что все это так же бессмысленно, как если бы он пытался нести снег под солнцепеком и не дать ему растаять. Идет шестой месяц. И он понимает, что надо отсюда валить. Самому. Иначе его мозги превратятся в фарш.
Сбежать из приюта Святой Елены не так сложно, тем более, если ты не семнадцатилетний шизофреник. Но его будут искать, и если найдут, то упекут уже не на шесть месяцев.
А потом происходит какое-то чудо. И он ни на что не надеется, когда звонит отцу. Возможно, он находится в каком-то приступе вины, раз разрешает ему сделать это и ведется на уговоры Чонгука.
— Дай мне хотя бы постараться. Один шанс. Если не выйдет, верните меня сюда. И я пройду через все процедуры.
Оказалось, что все так легко. Так легко, что сначала ему даже не верится и пару дней он сам не свой. Вдруг обманул, вдруг просто решил утешить.
— Одно условие, дружок, — отец говорит с ним редко, но если это случается, то всегда обращается к нему так, будто он все еще пятилетний малыш. — Мы поговорили и решили, что Джису будет с тобой. Чтобы ничего не случилось, чтобы помочь тебе если что.
А Чонгук думает уже в который раз, «Боже, ну зачем ей это?»
— Братан, ты домой не собираешься?
Чонгук не пришел. И Чонгук не позвонил. А Чимин почему-то ждет его тут у входа.
— Нет. Я кое-кого жду.
— Кого?
— Не важно.
— Опять твои мегаважные и секретные дела? Кто тебя опять отделал? — Юнги кивает на губу. — Такое ощущение, знаешь, что ты в Детройте живешь и банчишь там наркотой. Серьезно, чувак, что с тобой?
— Это всего лишь простуда.
— Ты за дурака-то меня не держи.
— Все хорошо. Давай потом поговорим.
— Ладно. Но я буду ждать твоего звонка. Сегодня вечером.
— Хорошо.
Вообще сегодняшний день какой-то неправильный. С самого утра. Когда он проснулся с пропастью внутри и понял, что те мысли про последнюю ночь на Земле, как будто были очень даже пророческими. Сегодня до обеда он, кажется, пережил уже все эмоции, которые только возможно. Утром мама пыталась дать ему с собой обед, как в старые добрые времена, и он едва отвертелся. Ему было ее очень жаль, и он с каким-то даже суеверным ужасом подумал о фразе, которую прочел в какой-то книге. Там было что-то о том, что люди никогда не могут уйти от того, от чего им хотелось бы уйти больше всего на свете.
«Увидимся в школе», — это было тем, что его тогда, с утра успокоило.
Какая-то девушка, старшекурсница, должно быть, наблюдала за ним со двора. Когда они в очередной раз встретились взглядами, она поманила его к себе.
Она курила, и сигарета при этом так не вязалась к ее облику очаровательной куколки, что Чимину даже захотелось выдернуть эту сигарету у нее изо рта. У девчонки кончик носа красный, а волосы скручены в косу и уложены на темени, в уши вдеты крошечные сережки гвоздики. Дочь феи Динь-Динь и Джонни Кэша.
— Чонгука ищешь?
— С чего ты взяла?
— Знаю и все, — она делает затяжку и выпускает облако дыма ему прямо в лицо. Смотрит оценивающе, улыбается. — Ты знаешь, где он живет?
— Да.
— Тогда я думаю, что тебе надо поспешить.
Он вообще-то и сам не понимает, почему до сих пор торчит тут. Надеется, что все хорошо, что ничего плохого не произошло и все это только его глупые догадки, смотрит на нее какое-то время, а потом срывается с места так быстро, словно она тоже вот-вот побежит за ним, и ему нужно прийти первым. Дурак. Какой же дурак. Он думает о том, что слишком долго тянул. А сейчас уже может быть поздно. Тут же перебивает себя, в ушах свистит ветер, это все его мнительность. Все будет хорошо.
Никто не открывает. Он стучит сразу громко. Давит на звонок. Ничего и никого. И что самое страшное, он понимает вдруг, что не имеет ни малейшего понятия о том, куда вообще мог бы пойти Чонгук . На миг у Чимина мелькает мысль, что раз так, тогда надо пойти и искать по всему городу, ходить до тех пор, пока не набредет на него. Как он сам тогда на набережной. Но именно в этот момент он вдруг слышит шаги на лестнице, оборачивается. Это не Чонгук . Ужасное разочарование. Девушка несет в руках тяжелые пакеты. И ему кажется, что где-то он ее уже видел, потому что она смотрит на него как на далекий призрак из прошлого. Замирает. А потом идет дальше, поднимается на этаж выше. И он слышит, как гулко стучит ее обувь, как шуршат пакеты, слышит ее прерывистое дыхание. Слышит и слушает. Она подозрительная. Поднимается дальше и дальше. Останавливается. В тихом подъезде с отличной акустикой, Чимин думает, что вот-вот должен услышать, как она открывает дверь своей квартиры, как снова шуршат пакеты, когда она ставит их на пол, чтобы открыть дверь. Но ничего такого. Он понимает, что она просто остановилась и стоит. И тоже чего-то ждет. Сомнений нет.
— Джису? — он вспомнил имя в телефоне Чонгука. Это от нее была куча непринятых. Та самая девушка. Она молчит. Тогда он сам взбегает на этаж выше. — Ты Джису, так? — Пакеты падают. По лестничной площадке прыгают апельсины и яблоки. — Я знаю, что это ты.
Она стоит в ступоре, смотрит на него во все глаза. Ничего не говорит. Она что, думает, ему надоест ждать, и он просто уйдет?
— Где он?
— Откуда мне знать? — Наконец говорит, и в ее голосе он слышит яд вперемешку с болью.
Врет.
— Скажи мне, где он.
— Я не знаю.
Снова врет.
— Почему ты делаешь это? Из ревности? От обиды?
Она вдруг начинает остервенело собирать фрукты, ходит за ними из стороны в сторону, складывает в пакет. Он не знает ее, совсем не знает, но эта девушка Джису, его злит. Ему не хочется быть с ней милым, не хочется помогать ей собирать чертовы фрукты. Все, чего ему хочется, так это подойти и тряхнуть ее как следует, чтобы сказала ему.
— Я не уйду отсюда, пока ты мне не скажешь.
— Я вызову полицию.
— Вызывай.
Он подумал, что она блефует, но тут Джису вытаскивает телефон и набирает номер. Он подрывается к ней, забирает телефон.
— Ты чокнутая!
— Я закричу!
Он отпускает ее, стоит и смотрит удивленно.
— Чокнутая на всю голову. Он не принадлежит тебе.
— И тебе тоже.
— Чокнутая дура, ты не понимаешь, что делаешь.
— Если ты сейчас же не уйдешь, я точно вызову полицию! – У нее руки с пакетами трясутся.
— Вызывай, стерва! Вызывай, кого хочешь!
Она немного шокирована его поведением. Да он и сам себя не понимает. Но довела ведь. Довела. Ладно, она не скажет. Это понятно. Чертова дура. Проклятая истеричка. Он сам выяснит, сам узнает. Из-под земли выроет. Ему вдруг приходит в голову мысль о той лечебнице.
Господи, неужели она настолько психованная, что упекла своего парня...нет, не своего уже...человека, которого любит в психушку? Неужели она настолько сильно боится его потерять, что способна на такое? Ему не верится. А все же, когда он смотрит на ее бегающие глаза и бледное лицо, сомневаться не приходится.
— Если с ним там что-то сделают, если он пожалуется, проклятая чокнутая, тебе мало не покажется. Берегись.
Он не понимает себя и эту ярость. Откуда это все? Но знает только, что сердца готов выгрызать ради того, чтобы Чонгуку было хорошо.
Сеул – это всего лишь большая деревня. Не так уж много тут психушек и лечебниц. Он найдет их все, перелезет через заборы, и он заберет Чонгука. Чего бы ему это не стоило.