17
Мама на кухне, залитая светом. С намотанными на кисть четками. Неотрывно смотрит в чашку с кофе. Сидит, как школьница, ждущая выговора. Его мама. А как будто и не она вовсе. Поднимает голову, смотрит на него, спускающегося по лестнице.
— Ты когда-нибудь простишь меня?
Подходит, целует ее в макушку. Обнимает. И они разговаривают.
Любопытный глаз Луны. И мертвая тишина в комнате. Иисус на стене висит так, будто собирается упасть Чонгуку на лицо. Чонгук спит, раскинув руки как Иисус, скрестив ноги как Иисус, с улыбкой на лице, какая, должно быть, была у Иисуса в его лучшие времена. Это зрелище сбивает с толку. Эта фигура на кровати и эта Луна, льющая свой свет на нее, парализует. Чимин с силой жмурится, как будто ему невыносимо больно смотреть на все это. Не как будто. Так и есть. Ему больно. И он не знает от чего. Лунный свет крадет у него Чона, Луна высвечивает то, чего он раньше не видел. Когда-нибудь он перестанет причинять ему боль. Именно этого «когда-нибудь» и стоит бояться больше всего. Телефон на полу светится. Что-то дергает Чимина поднять его.
Двадцать три пропущенных вызова. Джису. Папа. Мама. Неизвестный номер. Одиннадцать сообщений. Их он читать не стал. Положил телефон обратно на пол, ногой задвинул немного дальше под кровать. Сел рядом с Чонгуком, заслоняя собой лунный свет.
— Эй, — Чонгук просыпается почти сразу. — Сколько я проспал? — Пытается подняться, трет глаза.
Чимин двигается в сторонку, чтобы он понял, увидел. Уже ночь. Глубокая и тихая.
— Черт, — наконец, поднимается, давит на веки подушечками больших пальцев. Перед глазами вспыхивают искры. С Чимином что-то не так. — Все нормально?
— Все очень хорошо.
Но что-то тревожное грядет, ведь так? Это висит в воздухе. Эта тревога — она как скрипичный концерт в си-минорной тональности. Такая, как будто это последняя ночь на земле, дальше только густая тьма, как в черной дыре, которая поглощает любой свет.
Он тянется к его рубашке. Но вдруг замирает, убирает руки за спину, утыкается лбом ему в грудь. Это последняя ночь на Земле. Глупо, но ему так кажется. Чувствует, как пуговица на рубашке, впивается ему в лоб.
Чонгук берет его за плечи, отстраняет от себя. Смотрит, пытаясь прочесть по лицу его мысли. Непроницаемая стена.
И тут сам начинает расстегивать пуговицы на своей рубашке. Одну за другой, одну за другой. Чимин смотрит и думает, что то, как двигаются при этом его пальцы, можно записать и смотреть на бесконечном повторе. В его голове тонко и хрипло звучит скрипка. Почему? Он стирал пальцы в детстве. Натирал мозоли. А теперь, если теперь возьмет ее в руки, то не сможет сыграть. Не сможет даже правильно приладить ее на плече. Далекие, далекие времена. Скрипка не его. Мамина. Очень старая. Из ее неудачного музыкального прошлого.
Чимин целует его шею, прохладно-мраморную, гладкую, припадает долгим поцелуем, будто пьет из нее. «Вампир» Эдварда Мунка. «Я твой, а ты мой», ему нравится проигрывать это в своей голове. «Мой». Звучит так всеобъемлюще. Как будто пытаешься проглотить его. Рот раскрывается так широко. «Мой» — коротко и ясно. Быть чьим-то. Это может стать приятным. Кусает выступающую косточку на ключице и видит, как судорожно при этом ходит кадык на его шее.
Поцелуй в губы настоящий, не такой как тогда. Без сожалений. С отчаянием, ведь только так положено целоваться, когда ты знаешь, что это последняя ночь на Земле. Когда знаешь это и жалеешь только о том, что не можешь стать с ним единым целым. Не можешь вплавиться в его плоть, стать кровью гуляющей по его венам, и сердцем, что бьется в его груди. Не сможешь, как бы истово не отдавался ему в эту ночь.
Рывок и резкий поворот. Пружинящий удар об кровать. Шуршание подушки. Рубашка, сползшая с плеча, ее края, висящие в воздухе. Чимин с удивлением и дрожью думает о том, как быстро Чонгук переключает скорости. Как быстро тихие воды Иордана превращаются в хаотичные водовороты и страшные пороги Амазонки.
Он лежит, распростертый под ним, с оголтело бьющимся сердцем. Воображает себя песчинкой в огромных песочных часах, и слушает си-минор в своей голове. Луна желтая и гладкая, как серебряный жетон в колье, смотрит Чонгуку в спину.
А в доме тишина. Этот дом и этот миг как будто перенеслись сюда из вакуума Вселенной. Иисус над его головой и мама с четками в руках. Он чувствует себя настоящим. Чувствует, что тот маскировочный мох, которым он покрывался годами, наконец, свалился с него. И это так прекрасно, что хочется кричать.
— Это не благодарность, надеюсь? — Спрашивает у Чонгука, с улыбкой на губах. Преступно восхитительные губы, думает Чонгук и целует его.
Быть таким вообще преступление. Его самого трясет. Даже, пожалуй, от страха, от какого-то странного благоговения перед этим мальчиком. От ощущений, которые страшным водоворотом бурлят в его голове. Страшно его касаться, но страшно и смотреть, как будто он истлеет вот так, лежа на кровати, если не дотронуться до него. Как будто, в конце концов, окажется, что он не настоящий.
Эй, Иисус, не смотри на него. Отвернись, черт тебя подери. Не пачкай его своим унылым жертвенным взором. Это не твоя вселенная, ты все просрал.
Да, он целует его так, словно это последняя ночь на Земле, и берет его так, как будто за порогом этого дома их ждет только горящий метеоритными дождями хаос.
Эта сигарета отвратительная. И эта квартира отвратительная. И то, как он себя чувствует сейчас, тоже отвратительно. Вообще-то он зол. Не ожидал того, что произошло. Не ожидал, что все так повернется. Эти джинсы, они отвратительно натирают в промежности. Он не знает, что злит его больше, джинсы или то, что произошло утром. Сейчас джинсы, а тогда то самое. Чимин и джинсы. Это весело. Весело сопоставлять. И он сейчас даже улыбается. Перед ним целая гора окурков, настоящее окурковое море, мировой океан окурков, в котором еще плещется всякая мелочь, вроде бумажек и пивных крышек. Отвратительно то, как он с ним поступил. Так нельзя ведь, так порядочные люди не делают. Он голоден. Он чертовски голоден. Сожрал бы целую гору огромных хот-догов, политых горчицей, тех, что продают на набережной, и запил бы эту гору литрами, реками воды. Именно воды. Он терпеть не мог всю эту жидкую химию. Отвратительно. Отвратительные цвета и отвратительные булькающие, лопающиеся пузыри. Отец говорил ему, что все это заговор корпораций. Всемирный заговор по уничтожению.
Его отец это сто двадцать килограмм чистейшего кристаллизованного дерьма, упакованного в костюм от Armani, с запонками от Cartier. У него все должно быть лучшее, у его отца. Да, блять, сто двадцать килограмм лучшего первосортного дерьма. По миллиону за унцию. Редкий экземпляр. Выведено лучшими селекционерами. Дал потомство. Один раз только.
Ну, это не его вина. Ему для случки подсунули порченую суку.
Блять. Как же хочется жрать. Во рту привкус железа, в желудке огонь. Он рыщет в холодильнике. Но там только суп Campbells. Вытаскивает и читает. Курица с лапшой. Отвратительно. Чимин такое любит. Любит всякую дрянь, которую можно сунуть в микроволновку и вуаля. Жри на здоровье. Ну, а вообще этот суп не так плох. Сгодится.
Открывает, ставит на печку, стоит и курит рядом, пока суп греется. Отвратительно пахнет курятиной. Как будто на нее нассали пятьдесят мужиков, и только потом пихнули в эту банку.
Стоит еще в кроссовках и куртке. На полу следы грязи, а он приподнимает ногу в кроссовке, а потом с силой давит. Появляются новые узоры, и пока занят всем этим, проклятый суп выкипает и льется на плиту. Твою мать.
Мать. Мать у него, что надо. Астматическая хромоножка. Двойной удар по отцовскому самолюбию. Она ковыляет по дому с тростью, брызжет ему в глаза едким концентратом убогости. Потрясающая мировая баба. Сильная как метательница ядра, хоть и тощая как палка. С горящими сухими глазами и таким же сухим ртом. С вулканом огненно-рыжих волос. Такая потрясающе неправильная. И, дьявол, одно удовольствие смотреть, как она с этой своей дисплазией в крошечной ноге доводит отца до бешенства ковылянием и непрекращающимся стуком трости.
Она, как барка в бушующем море, раскачивается из стороны в сторону. Она снует по дому, даже, когда ее душит астма, сгорбившись как дряхлая ключница. Издает свисты и злобно сверкает водянистыми голубыми глазами. Кожа у нее вокруг рта и под глазами синяя. И его, селективно выведенный, отец вынужден терпеть эту маленькую хромую ключницу, потому что ее папаша набит деньгами под завязку.
Она никогда не плачет, даже, когда этот красиво упакованный кусок дерьма лупит ее в бессильной злобе. Никогда не жалуется. Она в него влюблена, как кошка. Его потрясающая мать с лавовыми волосами.
Он ест суп прямо из банки. Лапша разварилась, похожа на щупальца медуз. В целом, неплохо. Снова курит. Пепел стряхивает на пол. Отвратительно. Чимин знает, как на него давить. Этот мальчик, при желании, он мог бы выдавить из Тэхена целую кучу всякого такого, о чем сам Тэхен не подозревает. Но Чимин знает его болевую точку. И этого ему было достаточно. Чимин поступает отвратительно.
Музыка. Чтобы настроиться на нужный лад, ему нужна музыка. Нет, ничего ему не нужно. И этот суп выглядит так, будто туда кто-то спустил кончу. Он все равно ест. Вкусно же.
— Здоров, Ларс, — придерживает телефон плечом, одной рукой держит банку, другой ест. Сигарета просто лежит на столе и дымится. — Можешь достать мне номер? Девицы одной. Ага, да без проблем, заходи, когда удобно, — смеется. — С меня причитается. Ага, жду. Спасибо, брат.
Вся квартира провоняла этим супом. Тэхен дергает ворот куртки, нюхает. Кажется, и от него самого несет. Кончей и курицей. Отвратительно. Голод и злость до сих лижут ему кишки.
Его мама думает, что он, красивый. Потому что похож на своего упакованного дерьмом отца. Отец думает, что он бракованный, потому что от такой матери просто не могло родиться что-то нормальное. Но будь он даже коротышкой с головой микроцефала, семья все равно дала бы ему все. Семья только одного не выносит. Она не выносит, когда ее селективно выведенные породистые свинки не дают потомства. Когда отказываются продолжать род и западают на мальчишек с серо-зелеными глазами.
— Я расскажу им. Ей. Если посмеешь лезть еще хоть когда-нибудь. Хоть к кому-то из нас.
Черт, это срабатывает на первые полчаса. Потому что Тэхен действительно боится нищеты и осуждения. ЕЕ осуждения. Но мальчик с серо-зелеными глазами не знает, наверное, что шантаж — всегда обоюдоострый меч. Он не понимает, что эта дрожащая злость в его голосе тянет к себе даже больше, чем его жертвенность и покорность.
Сигарета так и тлеет на столе, курит сама себя, оставляет на поверхности стола черный шрам. Суп закончился, но Тэхен еще заглядывает в банку, проверяет, может еще что завалялось. Так и есть. Крошечный лапшичный червячок прилип к стенке банки. Он вылавливает его пальцами, и отправляет в рот. Вкусно. Сидит так с банкой в руке, как в приступе каталепсии. Ждет. Прикидывает. Вспоминает. Улыбается. Поджигает новую сигарету.
Мама расстроится. Мама, блять, чертовски расстроится.
Приходит сообщение с номером. И он набирает его.
— Привет. Извините, что так рано. Это Джису, да? — Он трогает свою разбитую губу и думает, как хорошо, как потрясающе, что Чонгук настолько дурак.
«Страсти по Матфею Баха» — это самое совершенное, что он слышал в жизни. Wir setzen uns mit Tränen nieder — любимая. Конец всему. Мы все в слезах к тебе склонимся. И, когда эта девочка, Джису, приходит к нему, он не сразу поднимается, чтобы открыть дверь. Что угодно может подождать, когда звучит Бах.
Она заходит. Оглядывается в тревоге. Потом в ужасе смотрит на него. А он ощущает почти возбуждение от того, что ей сейчас скажет.
Чонгук больше не хочет проблем. То есть, он, конечно, понимает, что их еще будет уйма. Но сегодня, желательно, чтобы их было поменьше. Когда он просыпается, солнце только-только лениво выкатывается из-за горизонта. Несмело проникает в комнату. Он ощущает тяжесть на себе. Тепло на своей груди, влагу на своей коже. Чимин на нем. Волосы Чимина у его губ.
Он хочет все делать правильно теперь. Постараться, ради него.
Чимин не просыпается, когда Чонгук аккуратно поднимается, перекладывая его на постель.
Телефон разряжен. А Чонгуку нужно домой.
«Увидимся в школе», — пишет он записку, смотрит на него спящего и сентиментально думает о том, что это расставание в несколько часов будет для него вечностью. Боже, чувак, ты докатился. Но ему нужно домой, нужно к Джису. Она имеет право знать.
Он радуется, когда видит ее туфли у порога. Дома. Но, когда заходит в гостиную, видит там не Соню.
— Здравствуй, Чонгук.
Доктор Янссон смотрит на него круглыми глазами цвета индиго и снисходительно улыбается.