23
— Ты сказал мне однажды, что все, что любишь, рано или поздно заставляет тебя желать смерти. Почему так?
— Правда? — Чонгук раскачивается на стуле, сначала слева направо, потом вперед назад. Стул скрипит. Чонгук смотрит на свою обувь. Тут все ходят в белых больничных тапочках, а у Чонгука привилегия. Он ходит в кроссовках и кедах.
Ставит ногу на пол и давит, потому что ему нравится это пружинящее чувство. Как будто стоит сделать один прыжок, чтобы оказаться в чертогах самого Бога.
— Я не знаю, док. Как такое объяснить. Ненавижу объяснять чувства. Они просто есть и все. Это как рассказывать о книге или фильме. Знаете, как бывает. Подходит к тебе умник и просит «братан, посоветуй фильм», и ты советуешь. А он просит рассказать, о чем там. Ненавижу это. Еще не люблю, когда рассказывают сны. Знаете золотое правило в этом случае?
Доктор Янссон отрицательно качает головой.
— Если я рассказываю тебе про свой сон, то абсолютно точно не желаю слушать твой в ответ.
— Тебя снятся сны, Чонгук?
— Вы хотите, чтобы я рассказал вам? — спрашивает он, переставая качаться и смотря доктору в глаза. — Сны — это бессмыслица. Мистификация. Хотите, чтобы я рассказал вам какую-нибудь психоделичную фантасмагорию, а вы потом приплюсуете это к моим бзикам в своей папке? — он кивает на папку в руках доктора.
— Ты сам сказал, что сны — это бессмыслица. Но давай вернемся к моему первому вопросу. Попробуй объяснить мне это.
— Ладно. Это как...знаете, как будто Тихий океан нужно влить в какое-нибудь крошечное озерцо. Как пытаться разместить Юпитер на Плутоне. Моя любовь всегда вырабатывает слишком много энергии, становится гигантской и непосильной тяжестью.
Ему кажется в этот момент, что он сболтнул лишнего. Но сейчас, глядя на доктора, Чонгук думает еще и о том, что он все же внушает доверие, и что для того чтобы уйти из этого места, нужно быть предельно честным. Возможно, только кажется и, возможно, он пожалеет об этом.
— Звучит очень поэтично, — улыбается доктор.
— Спасибо.
— Ты видишь из этого какой-нибудь выход?
— Да. Вообще-то да, док. Теперь вижу.
— Прежде чем ты расскажешь мне, я хочу сказать, что ты очень разумно поступил, не убежав с тем мальчиком.
Чонгук должен бы удивиться, испугаться, в конце концов. Но он совсем не удивлен и тем более не напуган. Этот доктор Янссон, который долгое время, почти с самого детства, был для него, как страшное и жесткое божество для наивных адептов, теперь был просто мужчиной, который хочет хорошо сделать свою работу.
Он уже не приписывал ему никаких сверхъестественных качеств.
— Как вас зовут, док? — Спрашивает он.
— Карл.
И да, человек по имени Карл Янссон не может извергать гром и молнии, насылать неурожаи и мор. Старина Карл. У Чонгука хорошее настроение.
— Как же вы узнали? — Он забывает, наверное, что доктор Янссон глаза и уши этого заведения. И что пожелай он только, Чимина выпроводили бы из лечебницы, стоило ему только приблизиться к воротам. — Постойте-ка, — Чонгук выпрямляется на стуле. — Это был эксперимент, да?
— Можно и так сказать. Ты зол?
— Это до сих пор эксперимент? Вы спрашиваете зол ли я, говорите, что это эксперимент, чтобы проверить, наброшусь ли я на вас снова, стану ли оскорблять вас? Так вот, начистоту, док. Мне хочется врезать вам.
— Мне нужна была только твоя честность. И это вполне нормальная реакция. Злость — это нормально, Чонгук.
— Но если я врежу вам, то о честности все забудут, так?
Доктор Янссон улыбается. Сегодня солнечно и свет из окна бьет ему прямо в затылок, просвечивает через ушные раковины, которые кажутся восковыми.
— Расскажи мне про выход.
— Вы смотрели хичкоковских «Птиц», док?
— Конечно.
— Я хочу спросить у вас кое-что. Мне это давно не дает покоя. Как вы думаете, когда Митч, Мелани, Лидия и Кэйти добираются до Сан-Франциско, они рассказывают всем о птицах или просто продолжают жить?
— Я думаю, что они молчат.
— Потому что боятся, что люди посчитают их психами? Потому что, по словам мисс Бранди, птицы разных видов просто не способны собираться в организованные группы и никто не поверит в то, что они атаковали город?
— Люди посчитали бы их психами. Люди всегда боятся того, что не укладывается в их рамки нормы. Не забывай, что пару сотен лет назад женщин сжигали за цвет волос.
— Вы какой-то странный психиатр, Карл. И еще люди слишком поспешно делают выводы. Моя мама, к примеру. Когда меня отдавали в школу, мы вместе пришли на этот экзамен, ну такой типа, где у детей проверяют навыки элементарной социализации. Ничего сложного. Мы с мамой сидели вместе, и учительница, очень красивая брюнетка с серыми глазами, спросила у меня, кто же это сидит со мной рядом. Я помню, как она наклонилась ко мне, и кулон на цепочке маячил у меня перед глазами. И я растерялся, док. Я подумал, что ответить ей. Запутался, не мог понять, сказать ли мне просто «мама» или нужно назвать ее имя. Подумал, какого хрена, и в итоге замкнулся в себе и не ответил ничего. Они там все подумали, что я тупой, — Чонгук усмехнулся. — Меня отправили домой. И я еще несколько месяцев занимался с мамой. Она ничего такого не говорила, но я чувствовал, что ей за меня стыдно. Ее задело то, что ее сын не такой как все, а больше всего ее убивало хвастовство других мамаш. Ведь она-то видела мои успехи дома. Видела, что я прекрасно читаю, играю на гитаре, знаю иностранные языки, рисую. А тут такая мелочь. Но она была слишком горда, чтобы бахвалиться перед другими. Я знаю, что она была зла на меня еще очень долго.
— Ты обижен на родителей?
Чонгук смеется.
— Черт побери, да! — разводит руками. — Потому что ничего не меняется, док. С того самого дня. И до сих пор. Мы столько раз уже говорили с вами об этом, что мне даже стыдно. Но, возвращаясь к «птицам». Мои родители иногда напоминают мне того диктора по радио, который, как бы невзначай, упомянул о нападении птиц, а потом принялся болтать о каких-то спектаклях. Ничего не произошло. Все хорошо. Это всего лишь взбесившиеся птицы, живем дальше. И вообще, прекрасно, что это где-то в Бодэго Бэй. Я — Бодэго Бэй, они — остальной мир.
— А Чимин?
Чонгука удивляет это. Удивляет то, что доктор знает даже имя, но со своим удивлением он быстро справляется. В конце концов, от него просят быть честным. Что ж, ему не сложно.
— Чимин и есть выход, док. Вы слышали что-нибудь о Супервойде Эридана? Это гигантская пустота, размером с четыреста миллионов световых лет. Там нет абсолютно ничего, и температура ниже любой мыслимой. Так вот, Чимин это Супервойд, в котором я размещу все свои океаны и солнца. И сколько бы энергии не вырабатывала моя любовь, он примет это, потому что, сами посудите, для четырехсот миллионов световых лет, просто не может существовать источника энергии, равного ему по объему.
— Это еще поэтичнее, — говорит доктор и убирает папку на стол.
— Да, и он убил бы меня за то, что я сравниваю его с пустотой, — смеется Чонгук .
Шум в деревьях крепнет. Они так сильно раскачиваются, что, кажется, еще немного и ветвями будут доставать до земли. Гибкие и сильные. И воздух наполняется одуряющей свежестью, которой хочется дышать вечно. Что-то прекрасное должно происходить под Яна Сибелиуса, но происходит только эта буря. С маленькими и крупными каплями дождя, которые ветер приносит сюда, как будто по ошибке. Происходят только серые дома, жмущиеся друг к другу, как сердитые старые звери и происходит только урок литературы.
— Когда человек мучается, у него появляется потребность мучить других, — эта фраза на мгновение выдергивает Чимина из фантазий и дум, и он смотрит вокруг так, словно удивлен тем, что вообще тут сидит. С улицы надрывается полицейская сирена. Люди перебегают дорогу с гнущимися от шквального ветра зонтами.
— Слышь, Чимин, штормовое предупреждение объявили. Может, отпустят пораньше, — тихо говорит Намджун.
— Вряд ли отпустят, — отвечает Чимин, — Наоборот задержат.
Утром он слушал Яна Сибелиуса. Обычно не слушает. Но встретил у Буковски, решил ознакомиться. Слушал какой-то скрипичный концерт, не запомнил названия, и боже, эта музыка как крошка из стекла. Крошку-то не вытащишь.
— Блять, у меня руки замерзли, — снова Намджун.
Почему кто-то может говорить о замерзших руках, когда у него на сердце стеклянная крошка из Яна Сибелиуса. Не понятно. Почему все так обыденно, и почему ничего не изменилось с тех самых пор, как Чонгука нет с ним рядом. Мир должен был перевернуться. Король ходит голый, а все твердят, что у него потрясающее платье.
— Нет уж, я в школе торчать не собираюсь.
— Вдруг по пути домой на тебя упадет дерево, — говорит Чимин.
— Значит судьба у меня такая дебильная.
Потом он снова плывет к своим фантазиям, забывая, где находится. Прошла неделя.Чонгука все нет. И чем больше времени проходит, тем сильнее Чимин ненавидит себя за то, что послушал, и оставил его там. В его голове тысяча «а что если» смешиваются с миллионом «а вдруг». Нельзя было верить ни Чонгуку, ни Тэхену. Нельзя было. Нужно было взять все в свои руки, и даже если бы у него не получилось, он бы знал, располагал бы хоть какой-то информацией.
— За вами первые пять глав, ребята, и эссе на тему, которую я дал.
— Чушь собачья, не буду я писать по этой фигне.
Намджун говорит это тихо, но учитель слышит его.
— В таком случае, напишите по произведению, которое не считаете «фигней».
— Да я ничего такого... — пытается оправдаться Намджун, но его дальнейшие объяснения тонут в общем смехе всего класса. Намджун краснеет, а Чимин с пониманием трогает его за плечо.
— Успокойся, мужик, все знают, что ты не смог бы отличить произведение искусства от пепельницы, — и смеется. Все делается как на автомате. Пьеса продолжается.
— Пошел ты, — дергает плечом Намджун и больше с Чимином не разговаривает.
Их и вправду не выпускают после уроков, и больше всех это возмущает снова Намджуна. Остальным даже интересно.
— Что у тебя там дома, что ты так спешишь, — спрашивает Юнги. И когда он говорит это, Чимин вспоминает про Квазара у него дома. Если это «заточение» продлится достаточно долго, то Чимину придется раскошелиться для Юнги на несколько пар кроссовок.
Им раздают еду в небольших контейнерах и бутылочки с водой. И все это как-то нереально, потому что еще утром палило солнце.
— Не могу поверить, что это происходит, — говорит кто-то рядом.
Не могу поверить, что я торчу тут, пока Чонгука там, думает Чимин.
— У меня для тебя новости, Чонгук.
Когда он это говорит, Чонгук смотрит ему через плечо. Туда, где в открытом окне по небу вяло и грузно плывут тучи. И он думает о том, с моря ли они. Ветер приподнимает тонкий тюль на окнах. Чонгук сегодня проснулся с мыслью о том, что все вспомнил и почувствовал себя при этом хуже некуда.
— Какие, док? — Сколько ему еще тут быть. Потому что чем дальше от Чимина и чем дольше эта разлука, тем больше океанов и солнц скапливается в его сердце. И все эти воспоминания, они как готовая продукция, копящаяся у неисправного конвейера. Почти неделя прошла.
— Мне звонил твой отец, и он сказал кое-что такое, что в корне меняет твое дело.
— Что, оказалось, что я еще кого-то убил или пытался убить?
Доктор Янссон покровительственно улыбается, затем снимает пиджак из темно-синего твида и вешает его на спинку кресла.
Ветер задул сильнее и тюль, рванувшись вперед, накрыла кресло с пиджаком, нежно заскользила по ткани, а потом вернулась на место, влекомая ветром.
— Вовсе нет. Он сказал мне, что в их дом пришел тот самый парень, которого ты избил и рассказал все, как есть.
— Вы серьезно? Все как есть? Тогда меня, чего доброго, обвинят еще в некрофилии и каннибализме, если учитывать, кто решился рассказать «все как есть».
— Мне нравится твой сарказм, это тоже положительный признак, — говорит доктор Янссон. — Но все совсем не так. Он сказал, что ты защищал того мальчика, и что ты вовсе не бил его, а так, пару раз приложил по лицу. И что остальные побои он нанес себе сам. И что угрожал ему исключительно для того, чтобы, опять-таки, отвадить от Чимина.
— Бог ты мой, и это я сижу в психушке...
Пожалуй, что его жизнь иногда слишком похожа на сон. Ему нужен тотем, чтобы пощупать, чтобы понять, что все это явь.
— И что же теперь, док?
На небе тучи превратились в серую пелену, встали единым фронтом, пытаясь залатать голубые прорехи. Штаны доктора Янссона тоже из синего твида, и он похож в них на отличника из элитной школы для мальчиков.
— Теперь? Я думаю, что тебе пора собираться домой.
— Вы шутите, да? Потому что если это шутка, то...
— Это не шутка, Чонгук. Я всегда говорил тебе, что у меня нет цели держать тебя тут, изолированным от мира. Я всего лишь хотел помочь тебе. Твое состояние стабилизировалось, но это не значит, что теперь ты полностью здоров. Я просто хочу, чтобы ты был острожен и чтобы знал, что не весь мир против тебя. И я не могу гарантировать, что ты не попадешь сюда снова.
— Когда же я могу уехать отсюда?
— Завтра, надо еще утрясти кое-какие нюансы. Джису приедет за тобой.
— Джису?
— Чего приуныл? — Юнги садится рядом, на голый пол у шкафчиков в школьном коридоре.
— Просто задумался.
— Знаешь, все это так странно. Я чувствую себя так, будто нахожусь в каком-то гребаном фильме-катастрофе Ролланда Эммериха.
Когда на улице раздается очередной оглушительный удар грома, они оба вздрагивают. И Юнги от этого заметно стыдно.
— Что, в штаны наложили от страха? — Хосок швыряет свой рюкзак на пол, садится на него. — Это всего лишь птица грома, нечего бояться.
— Чего?! — ухмыляется Чимин. — Какая еще птица грома?
— Вы не знаете легенду о птице грома? Это гигантская птица, которая громко хлопает крыльями и создает гром, а из глаз у нее молнии.
— Это абсолютно ужасная чушь. Все знают, что гром создает бог Укко, который разъезжает по небу на колеснице, — говорит Юнги, как будто на полном серьезе.
Чимин смотрит сначала на Хосока, потом на Юнги. И улыбается.
— Вам, блять, лучше опасаться за свои задницы, потому что истинному громовержцу не понравится, что вы тут несете. Приготовьтесь огрести от Тора, истинного повелителя грома и молний!
Они смеются, и на душе у Чимина становится гораздо легче.
— Как вы думаете, долго мы тут будем торчать? — Спрашивает он.
— Кто-то с третьего курса говорит, что со школьной крыши ветром рвет черепицу. На улице настоящий пиздец.
— Что за херь-то такая, утром же солнце светило, — когда Хосок говорит это, во всей школе вдруг гаснет свет. А кто-то, особенно впечатлительный, пронзительно кричит.
— Мать вашу...
— Твоя птица грома что-то разошлась не на шутку.
Она входит в комнату с видом, преисполненным смирения. А под глазами темные круги. И ему становится ее жаль. Он чувствует себя настоящей скотиной, потому что она положила на него годы. Но что же им, быть вместе из чувства вины? Так нельзя, и он хочет быть перед ней предельно честным.
— Привет.
Его сумка собрана и лежит у кровати, а сам он сидит одетый и ждет того момента, когда уже можно будет выйти отсюда.
— Привет, — она улыбается, осматривает его комнату, взглядом останавливается на столе, где лежит стопка листов и наточенные карандаши, и выглядит, как самая настоящая мученица с глазами полными тоски. Ему хочется сказать, чтобы не поступала так с ним. Потому что это запрещенный прием.
— Ты готов ехать домой? Я уже все приготовила для тебя, и я безумно рада, что все у нас будет теперь по-прежнему.
Он молчит. В его голове все было гораздо проще. Он просто говорит ей, что они больше не могут быть вместе, она плачет, конечно, но смиряется. Реальность, как обычно, сурова.
— Я прощаю тебя за этого... — у нее лицо при этом кривится. Ее красивое лицо с кожей оливкового цвета, и это как-то неправильно. — Прощаю за этого мальчика.
Ему понятно теперь, что она застряла с ним, как на лестнице Пенроуза. Куда бы она не шла, всегда будет возвращаться в одну и ту же точку. Эта точка — Чонгук . И ему действительно очень, очень ее жаль.
— Ничего не будет по-прежнему. И Чимин — не мелкая пакость, не прихоть, чтобы за нее прощать.
Она улыбается так, как улыбаются, слушая бред больного, как улыбаются, когда слушают выдумки ребенка.
— Конечно же, все будет по-прежнему, милый. Хорошо, знаешь, у меня есть идея, — она садится рядом, берет его ладонь в свою и гладит тихо и ласково. Смотрит ему в глаза. — Отличная идея. Я не против, побудь с ним, я даже съеду из квартиры ради этого. Побудь с ним какое-то время, может месяц, я смогу подождать. Потому что я уверена, что ты вернешься ко мне. Я действительно в этом уверена.
— Что ты такое говоришь? — Чонгук забирает у нее из рук свою ладонь.
— Помни, что ты болен, помни, что ты не стабилен. Помни, что тебе нужна забота. Когда ты один, когда не со мной, случаются вещи, подобные смерти Паскаля. Тебе нужен кто-то, кто знает тебя, и это точно не Чимин. Но раз тебе так хочется, я могу отойти в сторонку на время, только ведь кто может ручаться за то, что ты не навредишь ему. Кто может ручаться, что он не пойдет с тобой на очередную крышу.
У него все это в голове не укладывается. Она напоминает ему заклинательницу змей, а вместо музыки у нее эти слова, которые должны напугать его, сделать сонным и покорным.
— Я помню, что я болен. И, конечно же, помню, что не стабилен, — смеется он. — Даже если бы я об этом забыл, всегда ведь была ты, которая могла бы мне напомнить, так? Всегда есть мама и папа. И всегда есть это место, — говорит, оглядываясь вокруг. — Ничего не будет по-прежнему, Джису.
Зачем она вообще сюда приехала? Он начинает ощущать какое-то внутреннее беспокойство, несмотря на то, что внешне остался не возмутим. В его кроссовках шесть пар люверсов. Шнурки, кажется, из джута. Он пытается отвлечься. На Джису горчичные оксфорды с кокетливо повязанными шелковыми бантами.
— Вот вы где, — доктор Янссон появляется очень вовремя. — Что ж, настало время попрощаться, — и Чонгуку действительно до сих пор не верится в то, что вот он конец и что все теперь закончено в этой лечебнице.
Может, это какой-то очередной эксперимент. То беспокойство, которым его инфицировала Джису, стало еще больше, начало метастазировать, как раковая опухоль. Идиот. Непроходимый тупица. До этого мгновения он почему-то даже не подумал о том, что Тэхен не мог прийти к родителям из альтруизма. Единственная причина, по которой он мог прийти — Чимин. А, значит, Чимин что-то ему пообещал. И Чонгук был почти уверен в том, что это «что-то» ему не понравится.
— Несмотря на обстоятельства, по которым ты сюда попал, мне было очень приятно с тобой общаться, Чонгук, — говорит доктор и протягивает ему своему большую зефирную ладонь. Она очень горячая. И Чонгук пожимает ее в ответ.
— Мне тоже, док. Ну, в последние пару дней уж точно.
Все смеются, даже Джису.
— Надеюсь, что мы еще очень долго не увидимся, — но когда он пожимает ладонь, то замечает, что рука у Чонгук не твердая. Всего лишь на мгновение на лице доктора Янссона появляется тень, и Чонгук сейчас больше всего на свете боится, что он скажет ему, что передумал. И что Чонгук еще очень болен. Но доктор ничего не говорит, а только смотрит на Джису.
— Прощайте, док.
— До свидания, Чонгук.
Джису тоже жмет ему руку. Они вместе выходят из комнаты, идут по натертому до слепящего блеска паркету, в коридоре. Их шаги звучат оглушительно, а старый паркет, к тому же, скрипит. Выписка, обычно, происходит в тихий час, чтобы не будоражить пациентов, которые тут остаются. Поэтому коридор сейчас совершенно пуст.
— Как ты будешь жить дальше в том мире? — спрашивает Джису, когда они выходят на улицу и первые холодные порывы ветра ударяют в лицо и затылок. — У тебя не получится.
— Совсем с ума сошла? — взрывается он. А она, кажется, только и ждет того, чтобы он сделал какую-нибудь глупость, которая позволит держать его здесь еще очень долго. Чонгук замечает это. Не может поверить, что она такая. — Я жил в этом мире девятнадцать лет.
— И натворил очень много всего.
Он поворачивается к ней, а она делает шаг назад. Боится? Какая глупая.
— Джису!
Чонгук смотрит наверх, туда, откуда раздался голос. Это доктор Янссон.
— Можно вас еще на пару минут? — Кричит он, высовываясь из окна. Покой пациентов и все такое. Да плевать.
Джису озадаченно смотрит сначала на Чонгука, потом на доктора, и идет обратно к лечебнице быстрыми шагами, оглядываясь на Чонгука. А тот вдруг с удивлением замечает, что доктор из окна кивает ему в сторону ворот, как будто хочет сказать: «Беги, я ее задержу». Но этого ведь не может быть. Доктор Янссон на такое уж точно не способен. Однако, Чонгук, уходит.
Он не ждет ее. И даже если бы ждал, не стал бы ехать с ней в одном поезде.
— Успокойся, все будет хорошо.
Они заперты в школе уже часа три, но шторм совсем не стихает. Ветер свистит и ревет в деревьях. На улице все не смолкают полицейские сирены.
Лиса плачет и трясется, а Чимин оборачивает вокруг нее плед. Им раздали их час назад, потому что в школе вдруг стало по-настоящему холодно.
— Откуда у нас такая кучища этих одеял? — Спрашивает Намджун.
— Иди-ка сюда поближе, — Чимин прижимает ее к себе и качает как ребенка. Важный вопрос Намджун остается без внимания. Всем жалко Лису.
— У меня есть отличная история, — говорит Юнги. — Слышишь, Лиса? Хочешь, расскажу?
— Не спрашивай, просто расскажи, — произносит Хосок.
И Юнги пускается в россказни, а Чимин совсем не слушает. Он думает обо всем на свете сейчас. Думает о Пусане, и о том, дошел ли шторм туда, думает о квартире на Аккер Брюгге, и что там сейчас, наверное, страшнее всего, потому что море совсем близко. Думает о Квазаре, который, наверное, с ума сходит от ужаса.
Школа почти полностью погрузилась во мрак, но он видит Дженни, которая стоит, прислонившись к шкафчикам на другом конце коридора. Она курит, выпуская дым короткими облачками, и слушает какого-то учителя, который требует от нее убрать сигарету, потому что в здании школы курить нельзя. Их с Чимином взгляды встречаются, и она кивает ему, улыбается. Он тоже улыбается ей.
Он думает обо всем на свете, но об Чонгуке думать боится. Как будто стоит только мысли о нем проникнуть в голову, то все, конец, и прощай разум.
— Эй, а куда делся тот чернявый парниша, который постоянно терся рядом с тобой?
— Спрашивает Намджун, когда Юнги заканчивает свой рассказ, а Лиса, на руках Чимина, смеется.
— Понятия не имею, — отвечает Чимин и почему-то в этот момент в его голове проносится фраза с сегодняшнего урока. Когда человек мучается, у него появляется потребность мучить других.
— Как это? Вы же дружили вроде.
— Я слышала, что он забрал документы и перевелся в какую-то супер престижную школу в Америке, — говорит Лиса.
— Странно, на последнем-то курсе.
— Не все же такие безамбициозные придурки, как ты, — со смехом говорит Хосок.
Намджун хмыкает.
— Лучше отсосите у меня.
— Придурок, — смеется Юнги. — И вообще, следи за языком. Тут дама.
— Ох, простите, миледи, — он склоняется в шутливом реверансе. Очередной всполох молнии озаряет весь коридор. А за ним стены сотрясает оглушительный раскат грома.
— Представляете, выходим отсюда утром, а, оказывается, что мы единственные выжившие.
Его сосед в поезде носит при себе маленькое радио.Чонгука это удивляет. В двадцать первом веке, когда радио даже никто толком-то и не слушает, этот человек носит с собой портативный приемник. Крутит колесико, пытаясь настроиться на какой-то канал, но повсюду помехи. Которые звучат очень громко и раздражают. А телефон, который Чонгуку выдали на выходе из лечебницы, разряжен.
У этого мужика еще с собой огромный вещь-мешок, набитый до отказа какими-то снастями и блеснами. Их так много, что они болтаются даже на внешних карманах. Блесна самые разные, из монеток, в форме рыбок и птичек. И когда сосед замечает, что Чонгук смотрит на все это рыболовное богатство, то тут же оживает.
— Хочешь купить пару штук? Самые лучшие блесна во всем Пусане, да и в Сеуле, уверен, таких не найдется. Я еду продавать их.
— Нет, спасибо.
Дядька уже хочет зарядить длинную речь по поводу достоинства своих блесен, Чонгук видит, как вдруг помехи на радио сменяются женским голосом.
— ...... сильный....обрушился....
— Черте что! — Бурчит дядька и крутит радио дальше. И после очередной попытки настраивается на «чистый» канал.
— Сильнейший шторм обрушился сегодня на Сеуле. Порывы ветра достигают двадцати пяти метров в секунду. В некоторых прибрежных районах зарегистрированы волны высотой пять метров.
— Ох, вот это мы не вовремя отправились в путь, молодой человек.
Радио снова шумит, и уже ничего не разобрать. Окно в поезде покрывается мелкой изморосью. Чонгук смотрит на ноги мужика. Он в долбаных эспадрильях этой поздней осенью. И нет, наверное, в мире обуви уродливей.
— Или остальной народ превратился в зомби. Рассвет мертвецов или Земля мертвых. Черт, я обожаю Ромеро!
— Хватит про мертвецов! — Просит Лиса.
— А затем, медленно и верно вся школа превращается в зомбарей тоже.
— А ты типа Эша против зловещих мертвецов? Будешь ходить с бензопилой?
— Смеется Юнги.
— Klaatu barada nikto! — Восклицает Намджун.
— Нет, он будет чирлидершей с бензопилой.
— Ой, да завали уже, Хосок.
Чимин смеется с ними.
— Загадочный красавчик тоже пропал, — вдруг говорит Юнги.
— Что еще за загадочный красавчик? — Спрашивает Чимин, обнимая ее крепче. Холод в коридоре как будто становится сильнее, а от Лисы, лежащей у него на груди, очень тепло.
— Ну, тот, который выглядит так, словно кого-то убил и теперь прячется от правительства.
Посреди грома и завывающего свиста ураганного ветра, вдруг раздается грохот, от которого звенит в ушах. Все замирают.
— Слышали?
Чонгук просыпается резко. Вскакивает на своем сидении и с бьющимся сердцем, вглядывается в полумрак вагона. Поезд стоит.
— Чертово барахло! — Ругается его сосед. И бьет по жужжащему радио. Чонгук понимает, что именно от звука этого удара и проснулся.
— ...gestern...ineinemhotelzimmer, — шумит радио на немецком. — вчера... в гостиничном номере...найден повесившимся...
Чонгука прошибает пот, он смотрит осоловелыми красными глазами на дядьку-рыболова, который безостановочно бьет по приемнику. И ему кажется в этот момент, что все это сон. Потому что поверить в то, что он возвращается к Чимину сейчас, это как снова поверить в бога и еще во множество невероятных вещей.
Он поднимается на своем сидении, сердце скачет в бешеном аллюре, нервы оголились, прожигают кости. Он чувствует себя не в безопасности, чувствует себя запертым, особенно после этой жужжащей информации по радио. Смотрит на этого дядьку, зачем он везет свои блесна, проделывает восьмичасовой путь, чтобы продавать эти свои штуки в месте, где их и так полно. Это, как встать посреди пустыни и пытаться впарить песок бедуинам. Глупость несусветная.
Он злится на этого мужика. И на то, что так резко проснулся из-за него с головокружением и слабостью в конечностях. Это раздражает.
— Почему поезд стоит?
— Они остановили, потому что на улице бушует шторм.
И действительно, прислушивается, и слышно, как скрипит, стонет поезд, так как будто из всей силы держится за рельсы, чтобы не опрокинуться на бок и не быть как жук, беспомощно барахтающийся на спине.
За окном непроглядная, всепоглощающая, колючая тьма и стекло запотело. Чонгук дышит на руки, чтобы согреться.
Окно разбилось, распахнулось, и рама ударилась в стену. Вокруг везде осколки, и ветер завывает, рвется дальше, сносит.
— Идем отсюда скорее.
Под окном уже лужа, гигантская. В воде птица, мертвая конечно.
— Господи, бедняжка.
— Я думал, у птиц больше мозгов и во время шторма они прячутся.
— Эта, видимо, не успела.
— Ужас.
Чимин берет ее в руки. Какая яркая. Берет в руки, и она вся обмякшая с мокрыми перьями, лежит на его ладони, свесив голову, с раскрытым клювом и болтающимися лапками.
— Брось ее, Чимин.
— Почему это.
— Она мертвая.
— Ну и что же с того.
— Идемте отсюда, ребят. Еще чего доброго что-то свалится снова.
Он снимает с себя ветровку, заворачивает в нее птицу и несет с собой.
Они возвращаются и вообще-то уже полночь и кучки спящих, лежащих тел напоминают Чимину те самые рисунки Генри Мура, о которых говорил Чонгук.
Он теперь обнимает не Лису, а мертвую птицу, завернутую в ветровку.Лису обнимает Юнги. Что за странность.
Чихают, кашляют, кто-то плачет. Боже ребята, это не конец света, это всего лишь дождь и ветер, которым захотелось погулять. Утром все будет хорошо, думает он. Утром все просто обязано быть хорошо, и, может быть, та птица просто притворилась мертвой, чтобы шторм не трепал ее больше, а оставил в покое. Глупость какая.
У него в кармане рисунок. Тот самый первый. И когда он вспоминает то время...то время, кажется, как будто это было невыносимо и не правдиво далеко, где-то в другой стране и другой реальности, где есть только их скамейка и руки, липкие от мяса, которое он скармливает птицам, и лицо Чонгука с морем в глазах с его улыбкой, начинающейся в этих глазах. Все это на обломках старой Вселенной, которая разваливается, которая взрывается, потому что слишком постарела и слишком многое пережила.
А птица еще теплая. Рисунок, когда он трогает его через ткань, тоже теплый, и Чимин засыпает с чувством этой теплоты посреди холодного школьного коридора и десятков тел.
Утром и вправду все хорошо. А улицу заливает счастливый солнечный свет. Ничего не было. Солнце говорит. Вы должны поверить, и словно извиняется, потому что для ноября палит слишком жарко.
Впрочем, когда они удивленными толпами выходят из школы, так как будто сходят с ковчега, солнце уже не такое приветливое, и прячется иногда за проплывающими тучами. И старое дерево в школьном дворе, вырванное с корнями, лежит на чьей-то машине.
— Смотри, Намджун. Это то самое, которое могло бы тебя грохнуть, — говорит Юнги.
— Это машина ректора? — Хохочет Намджун. — Черт, да! Это машина ректора!
Школьный флагшток скривился, но флаг на месте, только висит безжизненно и вздрагивает иногда на легком ветерке.А воздух, он, напоен невыразимой сладостью.После долгого и темного заточения хочется вдыхать его целую вечность и купаться в нем.
— А это еще что такое? — Хосок приподнимает ногой чей-то чемодан и тот сразу же раскрывается, извергая все содержимое. Белье, зубную щетку с пастой, какую-то книгу.
— Черт, даже после того, как я все объяснил, мама звонила мне пятнадцать раз за ночь.
— А моя, небось, вообще не знает, что у нас тут творилось вчера. Ее нет в стране, — говорит Лиса.
— Хочешь, провожу тебя домой? — Спрашивает у нее Юнги. Она пожимает плечами, словно ей это глубоко безразлично и смотрит на Чимина, у которого в руках птица в ветровке.
— Что ты собираешься с ней делать?
— Похороню.
— Господи, ну ты и педик, — удивляется Намджун.
— Ну, хоть не засранец, — отвечает Чимин с ухмылкой, а Лиса вдруг целует его в щеку. Быстро и смущенно, совсем как маленькая.
— За что это?
— Просто за то, что ты такой замечательный.
Все пятеро переглядываются, и в этот момент каждому кажется, что они тут одни, что только они и просидели в этой школе, укрываясь от урагана. Невзирая на то, что мимо идут и разговаривают толпы.
Почва мягкая и податливая. Он копает обломком черепицы. Когда заканчивает, смотрит на ветровку, лежащую рядом, разворачивает. Но потом решает, что лучше пусть птица в ней и останется. Это иволга, ослепительно яркого желтого цвета с черными крыльями. Он кладет ее в ямку.
— Что ж, как там было... Покой вечный подай ему, Господи и свет вечный ему да сияет. Да упокоится с миром. Аминь.
Он засыпает яму землей, плотно утрамбовывает ее.
— Надеюсь, собаки до тебя не доберутся, и надеюсь, что ты окажешься в своем птичьем раю.
Никто не слышит и не видит, но он чувствует себя немного дураком сейчас. А все-таки, не бросать ведь ее, где попало. В конце концов, ни одно существо не заслуживает гниения где-нибудь на городской свалке под холодом и палящими солнечными лучами.
— Аминь.
— Если я сейчас обернусь, и ты окажешься фантазией, то...
— Можешь ущипнуть. Хотя лучше поцелуй.
— На похоронах не целуются, знаешь ли.
Когда Чимин оборачивается, Чонгук смотрит на него с той самой улыбкой, которая рождается у него в глазах.
— Черт побери, ты пришел...
— Я дал слово.
— Да...черт...да, ты дал слово.
— А ты мне поверил.
— Поверил.
— Так вот, я не хотел, чтобы ты жалел об этом.
В кино люди бросаются друг другу в объятия после долгой разлуки. В реальности же, ты очень долго не можешь поверить в то, что это не видение, не какая-нибудь фата-моргана. И поэтому боишься пошевелиться, потому что одно неверное движение, жест могут все разрушить.
Но Чонгука не фата-моргана. Чонгук заслоняет собой солнце, Чонгук протягивает руку, и когда Чимин хватается за нее, ничего не исчезает. И он чувствует крепость этой руки и силу, которая бурлит в этом теле. Чонгук заслоняет собой солнце, но Чимин теперь чувствует себя равным ему, чувствует, что они оба могут заслонить солнце.