15
Хочется начать с «Ну, сука, я тебя предупреждал». Но удивление на лице Тэхена сначала сбивает Чонгука с толка. Не похож он на того, кто любит издеваться над людьми. Чонгук думает в этот момент о том, что вот она самая страшная и изощренная игра природы. Прятать своих демонов под личинами обычных людей. Пройдет такой мимо, и никогда ведь не подумаешь, что это истязатель животных, расист или убийца.
— Я же сказал тебе, никому не открывать дверь, — говорит с едва уловимым раздражением в голосе, расстегивает куртку и бросает пачку Lucky Strike на журнальный столик. Делает вид, что не замечает Чонгука, смотрит на Чимина . На губе маленький струп, на переносице и под правым глазом пожелтевшие синяки. Выглядит все удивительно хорошо, на нем заживает как на собаке, думает Эвен.
— И я, кажется, не помню, чтобы приглашал тебя, — говорит, уже обращаясь к Чонгуку.
— Мне твои приглашения не нужны.
— Хм, ладно, крутой. И что же ты тут делаешь? Опять пришел помахать кулаками? Ну, так вот, заруби себе на носу. В тот раз я не ответил тебе только потому что не хотел еще сильнее повредить твою, и без того, шизовую черепушку. Но ты так меня достал, приятель, что сегодня я тебя жалеть не собираюсь.
Чонгук смотрит на него с высоты своего роста и ему смешно. Да, Тэхен крепче сбит, но сейчас Чонгук чувствует в себе силы завалить даже быка.
— Слушай, а, может, сделать, по-другому? — Вдруг говорит Тэхен сладким голосом, от которого аж зубы сводит. Садится в кресло у столика, широко расставив ноги. — Зачем все это мордобитие? Зачем мне пачкать свою квартиру, если я могу просто позвонить, куда следует и сказать, что психопат с маниакальным расстройством ворвался в мою квартиру и угрожает мне? Разве я буду не прав? А, Чимин? — Смотрит на него.
Чимин ничего не говорит.
— Приедут нужные люди. И отвезут тебя туда, где тебе самое место. Как ты на это смотришь?
Блефует. Не сделает этого. Соберись. Это все ложь. Провокация. Будь храбрым. От затылка к правому глазу плывет тупая боль. И ладони потеют. Но внешне он ещё спокоен.
— Но можно поступить и по-другому. Ты просто свалишь отсюда, и оставишь нас в покое.
Стены разбухают. Давят. Похожи на окаменелую раковину речной улитки. Как там. Как тогда. Но он держится. Чувствует Чимина за спиной. Чувствует его тепло. Он тут. И все хорошо. Что ему ответить. Что противопоставить. Поворачивается назад. Чимин в футболке Chicago Blackhawks. Номер 7. Фил Эспозито. Сила. Мощь. Храбрость. Ярость. Чонгук тоже будет сильным. Ради него. Тэхен сидит в своём кресле. Руки на подлокотниках, как король в своей тронной зале. Фил Эспозито играл в Чикаго Блэкхокс с 1963 по 1967. В Бостон Брюинз с 1967 по 1975. В Нью-Йорк Рейнджерс с 1975 по 1981. 1282 матча. 717 голов. Не будь слабаком. Ищи маяк. Маяк. Сверхзолотое сечение — это число...1.46557123187676802665...Нет, не то. Не маяк.
— Я слышал, что тебя в дурку отвезли прямо с места событий, — смеется, приглаживает волосы, косится на Чимина.
Et dès lors, je me suis baigné dans le Poème de la Mer, infusé dʼastres, et lactescent, dévorant les azurs verts; où, flottaison blême et ravie, un noyé pensif parfois descend*...нет, не то. Совсем не то. Это вовсе не маяк. Это коварная скала, или отмель.
— И что ты вопил там, как девчонка.
Маяк. Маяк. Маяк. Якорь. Брось якорь у какого-нибудь воспоминания. Зацепись.
С самого начала их было только двое. Чонгук и Паскаль. И это была не кличка. Норвежский парень по имени Паскаль. Который совершенно не блистал математическими талантами. Этого Паскаля воспитывал дед, ярый приверженец «Дома для народа»**, каким-то удивительным образом совмещавший в себе еще и задатки католического фундаменталиста. Дед с одним глазом и кривой походкой, гроза всей уличной ребятни. Паскаль, тихий и добрый, на деда совсем не похож.
Дед гремит, когда кто-то ночью давит его газоны, шлет проклятия королю и педикам, которые сидят в парламенте. Паскаль качается на качелях. Перебирает ногами назад, чтобы толкнуть качели как можно дальше. Выходит не очень. Дед запирается в своем кабинете, приводит в порядок коллекцию марок, сидит на телефоне, потом громко хлопает дверью своей любимицы Chevrolet Bel Air малинового цвета, и уезжает в город. Паскаль качается дальше.
— Можешь выкрасть для меня ключи от этой машины?
Соседский мальчик ловко, как обезьянка, перепрыгивает через забор. Вытирает ладони друг об друга, чистит испачканные в земле голые коленки. Им обоим по семь лет, и Паскаль совершенно не понимает, зачем этому мальчику ключи его деда. Он так же не понимает, как этот мальчик влез на забор. И откуда у него столько смелости, чтобы прыгать с такой высоты.
— Тебе нельзя тут быть.
— Это еще почему? — Спрашивает, заправляя прядь волос за ухо.
— Потому что дедушка будет ругаться.
— Но его ведь нет. Да и с чего ему ругаться. Я еще ничего плохого не сделал.
— Он назовет тебя маленьким капиталистом и скажет, что твоя мать дурная женщина.
— Моя мать не дурная женщина. И я даже не знаю, что такое капиталист.
— Но он все равно так скажет. Уходи.
— Нет, мне нужны ключи от той машины.
Паскаль больше не качается. Зачем этому мальчику ключи от машины деда? Он же еще маленький совсем.
— Я не могу тебе их дать, дедушка ведь уехал. А значит ключи с ним.
— Но ночью, когда он ляжет спать, ты сможешь их взять?
— С чего бы мне это делать?
— Потому что машина ужасно красивая, я хочу прокатиться, и тебя прокачу.
— Ты дурак. Ты не можешь водить машину.
— Почему это?
Мальчик улыбается. И что-то с его улыбкой не так. Потому что той ночью Паскаль крадет у деда ключи. И дед спит так крепко, что даже ничего не замечает.
С того дня они с Чонгуком становятся друзьями. Навсегда.
Микаэль долговязый и шумный. Паскалю он не нравится.Чонгуку с ним, наоборот, весело. Паскаль думает, что раз так, тогда он тоже попробует его принять.
Они смеются над ним, когда он отказывается от сигареты, говоря, что им всего по двенадцать. Чон зовет слабаком, Микаэль говорит, что обычное дело. И что все в его классе уже курят. Паскаль не верит. Но сдается, когда видит, что Чонгук курит тоже. Ничего ужасного не случается.
Когда он смотрит на Микаэля, ему нравится думать о том, что тот не знает главного секрета Чонгука. Он горд тем, что ему одному Чонгук доверил это. И когда Чонгук болеет, и долго-долго не приходит в школу, Микаэль считает, что у него какая-то очень заразная форма гриппа. А Паскаль тихо подсмеивается над ним. Его распирает от гордости.
Дедушка называет семью Чонгук либералистскими хиппи, но сам Чонгук ему почему-то нравится.
— У этого пацаненка голова начинена химией, но ты держись его, — говорит дед, ковыряясь в моторе своей Chevrolet Bel Air, и Паскалю смешно, когда он представляет вопли деда, узнай он только, что они с Чонгуком ее угоняли.
Когда Чонгук приходит после болезни, он почти такой же, как всегда, только в первую пару дней немного бледный и немногословный. И у Микаэля, в отличие от Паскаля, всегда получается его развеселить.
Все втроем они бегают к морю. Однажды, придумывая какой-то сумасшедше хитроумный план, едут в Пусан, и проводят там целых три дня. В Пусане море живое, не то что в Сеуле, и здания там, как пряничные домики.
В Пусане он встречает странного мальчика, который стоит в воде в обуви и штанах. Микаэль с Чонгуком ушли далеко вперед, и Паскаль бежит за ними по мокрому от дождя песку.
— Видели его?
— Кого? — Спрашивает Чонгук , все еще смеющийся над какой-то шуткой Микаэля.
— Мальчика того. Стоит, как дурак, по колено в холодной воде и не двигается.
Чон перестает смеяться, вытягивается на носках, смотрит вдаль.
— Мало ли психов, — вдруг говорит Микаэль и тянет их с Паскалем за собой. Чонгук оборачивается, но позволяет себя увести.
Ему нравится пить пиво и следить за тем, как Катрин Хаттестад танцует под Джастина Тимберлейка. У Чонгука есть Джису , Микаэлю, кажется, никто не нужен, а Паскалю нужна только Катрин Хаттестад.
— Уже решил, кому хочешь подарить цветок своей невинности?
— Микаэль шумно приземляется рядом, и Паскаль чуть не роняет банку с пивом.
— Что за глупости, — ему почему-то адски стыдно.
— Ооо, — наигранно умиляется Микаэль. — Крошка Паскаль, какой ты милый, — треплет его за щеку, пьет и смотрит на Катрин Хаттестад. — Она шлюха, знаешь?
— Что ты сказал?
— Шлюха, говорю, таскается со всем Сеулом.
В тот день они сильно поссорились. Чуть не подрались. Катрин Хаттестад не была шлюхой, Паскаль знал это совершенно точно. Он только не понимал, почему Микаэль так ее назвал.
В пятнадцать их любимым с Чонгуком развлечением было ходить на набережную ночью и орать там строчки из «Пьяного корабля» Рембо. Они становились далеко друг от друга и орали так громко, что потом горло болело. Сначала на французском, потом на немецком, на испанском, затем на норвежском. Орали и смеялись, а Микаэль крутил пальцем у виска, курил и смотрел на них, сидя на скамейке.
— J'étais insoucieux de tous les equipages!***
— Porteur de blés flamands ou de cotons anglais!****
— Ну, что за идиоты.
Ветер шумел, перекрывая их голоса, и чайки кричали. Потом они маршировали по набережной, обнявшись и читая стихотворение уже вместе, попадали точь-в-точь, будто долго до этого репетировали.
Микаэлю стихи не нравились, он вообще предпочитал книгам кино. Говорил, терпения не хватает над всем этим корпеть. Чонгук с Паскалем над ним посмеивались.
— Сейчас двадцать первый век, и вы не Гинзберг с Берроузом, — вяло говорит он, прогоняя чайку, севшую рядом. На это замечание Чонгук подходит к нему и орет в лицо:
— Кто он, сфинкс из бетона и алюминия, расколовший их черепа и выевший их мозг и воображение? Молох! Одиночество! Отбросы! Уродство! Глубинные бомбы и недоступные доллары! Дети, кричащие под лестницами! Мальчики, задыхающиеся от слёз в армиях! Старики, причитающие в парках! *****
— Ой, да иди ты, умник! — Микаэль шутливо толкает его и смеется.
Паскаль подбегает тоже.
— Молох! Молох! Ночной кошмар Молоха! Ненависть Молоха! Молох в мыслях! Молох жестокий судья человечества!
— Блять, вы такие кретины.
— А ты Молох! — говорит Паскаль и садится рядом, обнимает за шею, целует в щеку. — Но мы тебя все равно любим, чувак.
Микаэль больше не улыбается.
Эти двое вообще знали так много всего, что Микаэлю казалось странным, как вся эта информация помещается в их головах. И они постоянно учили эти гигантские дурацкие стихи. Какая в этом польза, думал он.
— Ты настоящий филистимлянин.
— Эй, я здоровый норвежский парень, не то, что вы, задроты.
Они всегда смеются над ним, но ему-то что, он не в обиде. Они же друзья.
В какой-то момент «Пьяный корабль» и набережную они совсем забросили. Чонгук снова болел, Паскаль, наконец, начал встречаться с Катрин Хаттестад, а Микаэль и так постоянно с кем-то встречался. Только никогда не говорил с кем.
— Может, ты выдумываешь всех этих девчонок.
Чонгук поправился, и они сразу собрались вместе. Микаэль угощал его косяком, а Паскаля постоянно подмывало выдернуть этот косяк прямо у Чонгука изо рта.
— Зачем мне выдумывать девчонок? Чтобы похвастаться перед вами, придурками? — Небрежно говорит Микаэль.
— Мы бы видели хоть одну. А так, слишком большой простор для подозрений, — разводит руками.
— Для каких это?
— Черт, кажется, Паскаль намекает на то, что ты педик!
— Смеется Чонгук , делая затяжку. Он сегодня какой-то возбужденный. Много говорит, много ходит, много улыбается. Ему нельзя курить, и пить тоже. Но разве он кого-то слушает в жизни.
— Я вовсе не это имел в виду, — краснеет Паскаль. Его до сих пор очень легко смутить.
— Я не педик, но даже если так, то вас это не касается.
— Да ладно тебе, — Чонгук хлопает его по плечу. — Что вообще с тобой сегодня? Нервный какой-то. Хорошо же сидим. Знаете что?! Вот все дело в этом! В том, что мы сидим! Блять! У меня идея! Это гениально! Я хочу вас нарисовать! В стиле Джексона Поллока! Буйство красок и линий!
Встает, мерит комнату шагами.
— Или нет! Нет, нет, нет!
— Забористый был косяк, — смеется Микаэль и косится на Паскаля.
— Нарисую вас уродливыми, как на картинах Босха! Даже не придется фантазировать! — Смотрит на них и смеется.
— Ха-ха, очень смешно, Гукки, — передразнивает его Микаэль.
— Или нет! Пойдем на набережную, и вообразим, что это Монмартр. Потом, когда закончу рисовать, зайдем в кафе, будем думать, что это какой-нибудь «Черный кот» или «Проворный кролик». Я буду Ван Гогом, потому что...просто! Ван Гог! Кем ты хочешь быть, Паскаль?
— Ну...может быть, Уильямом Блейком, — говорит неуверенно.
— Хорошо! Уильям Блейк! Отлично! А ты, Микаэль?
— А можно мне просто остаться Микаэлем?
— Нет, нельзя! Ты должен быть с нами.
Паскаль смотрит на Микаэля, и думает, неужели он и вправду до сих пор ничего не знает про Чонгука?
— Хорошо, но вы, ребята, сексисты, поэтому дайте мне какую-нибудь женщину художницу.
— Будешь Маргарет Кин! Или нет! Мэри Кассат!
Ходит туда-сюда, туда-сюда. Берет что-то с полки, вертит в руках, ставит на место. Курит, делая частые короткие затяжки.
— Черт! Мне нужно взять мольберт! Я обязан вас, ребята, нарисовать! У меня какое-то сверхъестественное предчувствие!
— А, может, спокойно посидим тут? — Предлагает Паскаль, зная, что его все равно никто не послушает.
— И речи быть не может!
Они на «Монмартре», но без мольберта. Эвен просто берет скетчбук. И они долго носятся по набережной. Смеются, толкают друг друга, курят. Даже Паскаль. Эвен рисует их быстро, широкими резкими штрихами. Проводит уверенные линии, и в итоге лица совсем не похожи.
— Ты кого рисовал-то? — Смеется Микаэль.
— Не обязательно, чтобы было похоже, главное — передать характер.
— Я не вижу тут своего характера, братан. Ты тот еще бездарь! — Поворачивает рисунок боком, приближает к лицу. Микаэль плохо видит, но отказывается носить очки и линзы. Смотрит на Паскаля.
— Пи вышел хорошо, я, прямо, вижу его характер, ага.
Чонгук выхватывает рисунок у него из рук.
— Ладно, это дерьмо, ты прав! — Но говорит он это без обиды. Когда хочет порвать, Микаэль неожиданно выхватывает рисунок у него из рук, бережно складывает и убирает в нагрудный карман куртки.
— Оставь. Когда ты станешь знаменитым художником, я буду шантажировать тебя этим рисунком.
Люди косятся на них. Чайки кружат у берега. А с Юга идут тучи.
Их почему-то потянуло в школу. Сидят на скамейке во дворе и снова курят. У Микаэля еще бутылка Wild Turkey, и они пьют из нее по очереди. Морщатся, вытирают губы рукавами курток, кусают пальцы.
— Мы расстались, — говорит Паскаль, отбирая у Микаэля бутылку.
— А?! Вы же только начали встречаться!
— Дура она, — бурчит Паскаль. И Микаэлю хочется сказать «Я же говорил», но он молчит. Он вообще не любит, когда люди говорят эту фразу, а сейчас прямо подмывало.
— Аргумент.
— Может, ты вообще был прав тогда.
Нет, не был. Это все была чистая кристаллизованная ложь.
Они, молча пьют Wild Turkey.
— Слушай, а где Гукки?
Ночь звездная. И с гигантской Луной. Теплая и безветренная. Когда и куда пропал Эвен, они оба не заметили, но Паскаля это беспокоит больше, чем Микаэля.
— Я должен найти его.
— Валяй, — Микаэль берет бутылку и делает большой глоток. Смотрит на спину Паскаля. Чонгук, Чонгук, всегда Чонгук .
— Вот ты где, — он старается быть спокойным. Старается говорить тихо и беззаботно. Типа это вообще обычное дело, что его пьяный, обкуренный, биполярный друг стоит на крыше школы. Он и сам обдолбался. Дед устроит ему настоящую головомойку, если заметит. Придется лезть в окно. Хорошо, что он заранее приставил туда лестницу.
Пятый этаж. И тут почему-то гораздо свежее, чем внизу, хотя не бог весть, какая высота. Как Эвен вообще сюда пробрался.
— Пи!
— Придурок, ты чего там делаешь? — Нервно смеется Паскаль, тихо подбирается к нему и становится рядом. Пятый этаж. Но когда он смотрит вниз, кажется, что двадцатый. Голова идет кругом. Надо было сдернуть Чонгука сзади, но он, по глупости, встал рядом. Чертов идиот. Здесь гуляет ветер и видно, как горит город.
Чонгук стоит, раскинув руки, и Паскаль в шутку называет его Розой. Чонгук смеется и говорит:
— Я лечу! — Опасно наклоняется вперед, но тут же выпрямляется.
Чонгук смелый, думает Паскаль. Он стоял бы точно так же, без страха, на краю какой-нибудь бездонной пропасти, и все равно бы не боялся. И дело не в травке или алкоголе. Просто Чонгук такой.
— Нет, не могу. Осточертели зори, и каждая луна, и солнц полдневных гиль. Заезженный мотив, мол, только б выйти в море, форштевень ободрав или ошкрябав киль... — они давно не читали его вместе. И Чонгук начинает сначала тихо, потом все громче и громче. А Паскаль подхватывает:
— Довольно, милые. Не наступлю на грабли — Атлантику отдам за ручеек, где, став на корточки, малыш толкнёт кораблик не по течению, а поперёк...
Он видит, что Чонгук не в себе, но не старается его увещевать или пытаться снять с крыши, потому что, кажется, что Паскаль и сам не в себе. Он чувствует, как внутри все сжимается от страха, думает, что страх этот отражается на его лице. Смотрит на Чонгука, которому совершенно нипочем эта высота и этот риск. На Чонгука, который умудряется балансировать тут, как какой-то акробат из цирка дю Солей. И сам тоже хочет быть, как он. Всегда хотел.
«У этого пацаненка голова начинена химией, но ты держись его», — сказал тогда дед, и добавил, — «Наберись чуточку этой химии».
Он перемещается немного вперед и чувствует, как захватывает дыхание от ощущения пустоты впереди. Ловит улыбку Чонгука, ловит его одобрение. Сам шлет ему улыбку тоже, растягивает руки, как он, а потом что-то идет не так. И он успевает только подумать о том, что это первый раз, когда он видит на лице Чонгука страх, и что, настоящий страх придает людям очень глупый вид.
Пропасть. Каждый день туда падает. Каждый день в голове эта крыша. Каждый день в голове эта беспомощная рука, воздетая к нему. Черная пропасть ночи. Лицо Микаэля потом. Удар. Вся школа знает. Знает, что он болен. Говорят, что он столкнул. Он не толкал. Нет. Нет. Нет. Он бы никогда. Микаэль приходит в больницу только один раз. Удар. Он не толкал, никогда бы не сделал такого. Еще удар. Говорит, что знать его больше не хочет. Его отвозят в приют Святой Елены. Там доктор Янссон. Он ненавидит доктора Янссона.
Маяк. Ему ведь нужен был маяк.
Тэхен смеется. Тянется к пачке с сигаретами.
— Дружки психи по тебе, наверное, соскучились. Скажи, а там есть какая-нибудь баба, вроде мисс Гнусен? Навещу тебя как-нибудь.
Маяк. Якорь. Опора.
— Может, и Чимна с собой приведу. Но это только, если ты будешь себя хорошо там вести.
Маяк. Нет никакого маяка. Кто-то потушил. Зацепиться не за что. Пьяный корабль разобьется о прибрежные скалы или сядет на мель.
— Закрой свой поганый рот.
Тэхен замирает с протянутой рукой. Смотрит на Чонгука. Но это не он сказал. Чимин в футболке Chicago Blackhawcs выходит вперед. Номер семь. Центральный нападающий ведет передачу.
Чонгук смотрит на его спину. На худые плечи.
— Что ты сказал, щенок? — Говорит Тэхен, но голос его подводит. На слове «щенок» как-то вдруг срывается. Как будто что-то попало ему в горло.
— Я сказал, закрой свой поганый грязный рот.
Чонгук видит, как к нему протягивается его ладонь. Ладонь Чимина. И маяк зажигается ровно в тот момент, когда Чонгук сжимает эту ладонь.
*Поэмой млечности вдруг обернулся хаос.
Мерцающую из конца в конец
Я постигал лазурь, в которой колыхаясь,
Всплывает зачарованный мертвец (Артюр Рембо. "Пьяный корабль").
**лозунг социал-демократической партии Швеции
***Я их не уберёг. И зелен был, и робок
****На волоках закат ополоснул в крови
*****А. Гинзберг. "Вопль"