14
Уже потом он находит записку от Джису, прикрепленную к холодильнику.
«Пару дней побуду у родителей. Люблю тебя. Верю тебе».
Ее записки всегда написаны правильным ученическим почерком, даже если она чиркает их второпях. Крупные круглые буквы. Ни малейшего шанса не разобрать, что пишет. Он срывает листок, смотрит на него, перечитывая несколько раз, а потом сминает и кладет в карман. Возвращается обратно в спальню.
На первый взгляд, Чимин спит крепко. Укрыт, прямо, с головой, а из части одеяла сделал себе что-то вроде куколки и прижимает к груди. Спит с открытым ртом, и Чон думает, был ли у него хоть малейший шанс не заметить этого парня в школе. Наверное, это и вправду какой-то фатум, космический закон, который рано или поздно сводит людей, где бы они не были. Он в такое никогда не верил. Это что-то из книг и фильмов, но не из реальной жизни. И с самого начала они не могли быть никем друг для друга. Это все началось словно еще в какой-то седой древности, в прошлых жизнях.
Когда он только думает об этом, Чимин вдруг открывает глаза и смотрит на Чонгука, сидящего напротив, долгим немигающим взглядом, словно услышал эту мысль.
— Почему ты не спишь тоже? — Спрашивает шепотом, словно, кроме них тут есть еще кто-то, кого нельзя беспокоить.
— Мне не хочется.
— Я мог бы спать где-нибудь еще, как-то неудобно, что я занял твою постель.
— Я не хочу, чтобы ты спал где-то еще.
— Да, но...
— Чимин, просто спи.
Он молчит какое-то время, и сам того не осознавая, прижимает импровизированную одеяльную куколку к себе крепче.
— Тебе, наверное, неловко от того, что я сижу тут напротив и пялюсь, как долбаный псих, — улыбается Чонгук. — Я как-то об этом сразу не подумал. Прости, — встает из кресла, но Чимин вдруг говорит:
— Нет, не уходи.
И Чонгук замирает на мгновение, а потом садится обратно.
— Мне нравится, что ты смотришь на меня.
— Тогда спи.
— Не могу.
— Хочешь, принесу тебе что-нибудь поесть или попить?
— Нет, мне ничего не нужно, — он хочет сказать еще что-то, но словно не решается.
— Что-то не так?
— Я просто хочу сказать, что ты вполне можешь лечь рядом, потому что кровать большая, а я могу подвинуться. Тебе совсем не обязательно смотреть на меня из кресла.
— Нет.
Он не знает, сколько проходит времени, и не знает, как вообще получилось так, что заснул и сам. Может быть, прошло полчаса, а, может, двадцать. Слышит только шум машин за окном и крики птиц, и непонятно, сон ли это или явь. Когда открывает глаза, в комнате еще темень, а на колени что-то давит. Поднимает голову и видит сначала глаза-луны, а потом родинку. Точно сон. Хочет спросить «Что ты делаешь?», но разве такое спрашивают во сне?
Чимин сначала легко целует его в губы. Ждет. И Чонгук вдруг слышит, что за окном еще и дождь. Что с погодой в этом чертовом городе? Это, наверное, глупо, но, когда Чимин целует снова, Чонгук думает, что его губы как струны, и что если дотронуться до них рукой, то они обязательно издадут долгое и протяжное «труууууунь».
Он закрывает глаза. Слушает его дыхание. И просыпается окончательно, когда чувствует, как руки Чимина расстегивают пряжку ремня на брюках. Перехватывает его запястья и легко сжимает. Чиминсидит на нем обнаженный и смотрит своими огромными глазами. И тогда уж Чонгук спрашивает:
— Что ты делаешь?
Он снова видит эти синяки, замечает новый кровоподтек на правой ключице, длинную царапину над крошечным пупком, а на бедре отпечаток целой пятерни.
— Я хотел отблагодарить тебя.
— Ребенок, ты что, думаешь, я привел тебя сюда ради траха?
Лицо Чимина бледное, как ладонь. Ему не стыдно. Он просто не понимает.
Чонгук встает с кресла, чувствуя, что в его теле, кажется, затекла каждая мышца, берет Чимина под бедра и несет к кровати. Сажает на край. Подбирает футболку и штаны. Просит:
— Подними, пожалуйста, руки.
Но Чимин сидит, упрямо зажав ладони между ног, и смотрит куда-то в угол.
— Я не ребенок. И сам могу надеть чертову футболку!
— Хорошо. Тогда надень, пожалуйста, и больше никогда и никому не оказывай таких благодарностей.
Ему хочется добавить «даже мне», но он все еще боится быть уверенным в том, что он для Чимина какой-то особенный.
Ночью, когда, кажется, сотая его попытка уснуть, наконец, заканчивается успешно, он просыпается от вибрации телефона. Балансирует где-то на грани сна и реальности, с трудом открывает глаза, вытаскивает телефон из-под живота, читает.
«Никто и никогда не полюбит тебя так же сильно, как я. Вспомни, через сколькое мы прошли. Вспомни, кто был рядом с тобой все это время. Просто вспомни к кому ты, маленький неблагодарный щенок, бегал, когда твоя мамаша водила домой этого тупого священника, чтобы образумить тебя. Вспомни, кто кормил тебя, кто покупал тебе шмотки. Просто вспомни все это. Кроме меня, ты никому не нужен. Я жду тебя».
Он смотрит на экран до тех пор, пока подсветка не гаснет, и пока телефон не блокируется, потом убирает блок и читает снова.
Следом приходит еще сообщение.
«И кстати. Красавчик предупредил тебя, что у него есть девушка? Наверняка, нет. И разве можно ждать чего-то хорошего от психа? Тебя опыт твоей мамаши ничему не научил? Я не держу на тебя зла, хоть ты и поступил мерзко. Я прощаю тебя, только возвращайся».
Опять читает до тех пор, пока не гаснет подсветка, опять убирает блок. И так много, много раз.
В конце концов, за окном уже начинает светать и кривые тени от деревьев светлеют. Он слышит звонок велосипеда, слышит, как кто-то бежит под окнами и слышит дыхание Чонгука. Поворачивается к нему. Чонгук снова заснул в кресле.
Возможно, тогда в первый раз Чимину достаточно было просто услышать его голос, чтобы это вдруг ослепило его, оглушило и словно сделало другим это откровение — Чонгук . Он понимает, что готов быть для него кем угодно, и он знает, что никогда не подступится к его постижению, но понимает, что Чонгук стоит больше, чем все, что он знал в своей жизни и когда-либо узнает. И чувство это придавливает его к земле, туда, где ему самое место. Такие, как он, обитают только на земле, у подножия. Такие, как он проводят жизнь, выпрашивая любовь, как нищие на паперти. Это странная формулировка — «такие как он». Он вдруг думает о том, что вкладывает в это понятие. Кто же такие, эти «такие как он», чем они отличаются от нормальных людей? И ничего путного в голову не приходит, а только бьется эта фраза — «Никто и никогда не полюбит тебя так же сильно, как я».Тэхен прав. Он прав так же и в том, что Чимин неблагодарный.
Он смотрит на стену, туда, где, размещен причудливый паззл. «Собери Чимина». Смотрит на прекрасные руки и губы, на совершенную линию подбородка, на глаза и не может поверить, что это на самом деле он. Это тот, кем он мог бы быть.
Чонгук спит, уронив голову на плечо, достаточно замученный для того, чтобы Чимин уже в который раз ощутил свою вину перед ним. Море в его глазах тоже спит.
Чимин тихо встает с постели, и когда ставит босые ноги на пол, чувствует, что наступил на что-то. Клочок бумаги. Аккуратно берет его, глядя на Чонгука, и тихо разворачивает.
«Пару дней побуду у родителей. Люблю тебя. Верю тебе. Твоя Джису».
Чимин почему-то представляет, что писала она это, нависая над столом и не садясь на стул, а еще, высунув при этом язык. Потому что этот почерк походил на тот, которым пишут маленькие дети. Очень старательный. Его собственный почерк никто и никогда не мог разобрать — крошечные буковки, налезающие одна на другую, как будто ради экономии бумаги. Сейчас ему отчего-то казалось, что Чонгук никогда не пишет и что если нужно, то мысль свою он выражает рисунком.
«Верю тебе. Твоя Джису».
Она верит неспроста. Он - тот, кто достоин доверия, думает Чимин, вспоминая недавний эпизод с благодарностью. И так стыдно ему становится в этот момент, что хочется рассыпаться в прах прямо сейчас и забиться в щели пола. Такой, как Чонгук никогда бы не польстился на такого, как Чимин. Он чувствует себя ветошью, пыльным обломком какого-нибудь жалкого корабля, выброшенного на берег, старым зонтиком, который лежит в бюро потерянных вещей.
«Твоя Джису»
«Твой Чимин». Сможет он когда-нибудь так написать?
«Я не могу без тебя жить. Пожалуйста, возвращайся. Я стану другим, вот увидишь. Только возвращайся».
Опять долго читает. Как будто от того, сколько он будет вглядываться в эти строчки, что-то действительно изменится. Ничего не изменится, он знает это, но все равно тихо одевается и идет туда, к НЕМУ.
Чонгук просыпается резко. Как от удара хлыстом. И в первое время даже не понимает, где находится, так глубоко он провалился в сон. Его бьет дрожь, и голова идет кругом. И когда он видит, что постель пуста, становится еще хуже.
Пытается успокоить себя, внушить себе, что такого стоило ожидать. Ведь он сказал — «Я уйду утром», а этот мальчик слишком болезненно относится к словам и обещаниям.
Успокоиться Чон не может. Да и как это возможно, если он совершенно точно знает, куда Чимин пошел. Что сделать, чтобы это прекратить? Он может бить Тэхена бесконечно долго, но разве это изменит самого Чимина? Что-то должно произойти и в его жизни тоже, что-то, что заставит его быть храбрым.
В школе нет ни того, ни другого. Чонгук не ждет конца занятий, а срывается после экономики. Он не собирается сидеть тут в то время, когда не имеет и малейшего понятия о том, что там с Чимином, потому что все так тупо, что у него до сих пор даже номера его нет.
— Ты далеко? — Эль Фаннинг стоит на втором этаже. Волосы собраны в высокий хвост. На ней джинсы-скинни и черная водолазка.
Чонгуку хочется сказать, что ему не до нее сейчас, хочется быстро пробежать мимо, но что-то толкает его остановиться и сказать:
— Извини, что не пришел тогда. Это было не вежливо.
Она удивленно приподнимает брови, которые у нее гораздо темнее волос, морщит кукольный носик и машет рукой.
— Забудь.
А потом добавляет:
— Я тебя прикрою на физике.
И он не имеет даже малейшего понятия о том, как она собирается это сделать, в принципе, ему это даже не нужно, но он все равно чувствует благодарность.
— Спасибо.
То, что ему открыли почти сразу, он посчитал чудом. Кто-то в двадцать первом веке достаточно беспечный для того, чтобы открывать двери, не спрашивая, кто за ними. Этот беспечный — Чимин. И одного вида на него Чонгуку достаточно, чтобы понять, все снова повторилось. Он ничего не говорит, просто отодвигает его в сторонку, проходит в коридор, идет по комнатам. Если надо будет кулаками объяснять этому пидору, что Исака трогать нельзя, что ж, он готов к этому. Пусть даже это будет длиться бесконечно.
— Где он?
— Вышел за сигаретами, — отвечает Чимин. Его нижняя губа распухла так, будто в нее вшили горошину.
— Я подожду.
Он стоит в гостиной и смотрит на Чимина. На нем вчерашние джинсы, но футболка Чона, и Чон понимает, за что он получил сейчас.
Чимин высокий и, несмотря на худобу, крепкий. Чонгук чувствует это. При желании, он мог бы приложить Тэхена . Но он этого не делает. Чонгук думает, что психов вокруг становится слишком много. В одной этой квартире их скоро будет целых три. Начало, как в дурном анекдоте. «Встретились как-то абьюзер, жертва абьюза и биполярный маньяк...». Не надо быть психологом или психиатром, чтобы понять, что тут происходит. Они все больны.
— Тебе не надо было сюда приходить, — говорит Чимин .
Чонгук понимает сейчас совершенно отчетливо, что не надо было его никуда отпускать. Это была его огромная ошибка, которая сейчас повлечет за собой последствия. Потому что он намерен решить этот вопрос раз и навсегда, и он вытащит Чимина отсюда, даже если придется завернуть его в ковер или оглушить. Иногда нужно выбирать за другого.
— Я хочу забрать тебя отсюда. И заберу в любом случае.
Чимин смотрит с недоверием, ломает пальцы.
— Зачем я тебе?
Причин одна и миллион. Сотня маленьких причин, которые вытекают из одной самой большой. Или наоборот. Одна причина, из которой вытекают сотни и тысячи. И надо было обо всем этом сказать ему еще вчера. Но вчера Чонгук слишком его берёг, слишком боялся того, что он может все неправильно понять, в конце концов, так ведь и произошло. Сейчас сказать об этом гораздо тяжелее. Потому что при свете дня все, что бурлило в его голове, становится чуть ли не дикостью, потому что как можно сказать все это человеку, которого знаешь пару недель? Да и знаешь ли вообще? Это все условности, конечно. Главное то, что он чувствует. Пусть все это дико, но чувствует же.
В коридоре открывают дверь. Чон чувствует, как по ногам ползет, впущенный Тэхеном, холод, и засучивает рукава. И у него долбанное дежавю.