13
— Это все очень смешно, особенно для парня, у которого есть девушка.
— Думаешь, наличие девушки помешает мне выбивать из тебя дерьмо каждый раз, когда ты хотя бы подышишь на этого мальчика?
Тэхен громко смеется.
— Какой герой!
— Я не герой. Я — псих, помнишь? Псих, который скидывает людей с крыши, если ему что не по нраву.
Когда вышел на улицу, удивился. Кажется, за те пару часов, что он просидел в этой квартире, наступила зима. На машинах высокие снеговые шапки. На дорогах, правда, только слякоть. Пробирающий внутренности холод. Воздух, как стекло.
У подъезда, съежившись, лежит гигантская черная собака с белой мордой и лапами.
Со стороны набережной несет рыбой и слышны бешеные крики чаек. Снег вперемешку с дождем все еще лупит по городу, но тает, течет.
Собака на мгновение поднимает голову и смотрит как будто с осуждением. Уж будь у нее дом, она бы не высовывалась оттуда, по крайней мере, до мая.
«Этот ребенок где-то в тонкой куртке и чертовых Vans», — это первое, о чем Чонгук думает. Он думает еще и о том, что надо пойти искать его. Почему-то, кажется, что найдет обязательно.
Набережная , как одно гигантское полотно Джона Гримшоу. Вылизана мокрым снегом, мигает редкими огнями фонарей, топорщится мачтами яхт. Кажется, что здесь и воздух холоднее, и дождь идет сильнее.
И Чонгук совсем не удивляется, когда видит его, сидящего на деревянном помосте и свесившего ноги к морю. Оно набегает редкими крупными волнами, ласкает подошву его обуви, но дальше не идет. Будто знает, что нельзя и что холода ему и так достаточно.
Хлопья снега падают на кепку и плечи, тают, впитываясь в ткань. Джону Гримшоу стоило бы нарисовать и это тоже.
Чонгук медлит. Почему-то кажется, что спугнет, что разочарует. Но он знает так же и то, что просто обязан сейчас быть рядом.
Чимин вздрагивает, когда он садится рядом, подтягивает к себе рюкзак. У него синие губы и мокрые ресницы.
— Ты же понимаешь, что сейчас не погода для подобной романтики? — Спрашивает, снимая с себя куртку, и накидывая ему на плечи.
— Прости.
— За что?
— Я же обещал носить ту куртку, обещал отблагодарить этим. Я дал обещание и не выполнил его.
— С людьми такое бывает, Чимин. Они часто дают обещания, которые не выполняют. И это не такая уж большая катастрофа.
Он сидит, прижав к себе рюкзак так крепко, будто у него там сокровище и упрямо смотрит на волны у ног.
— Как ты меня нашел?
— Просто шел и все.
— И что, долго бы ты так ходил?
— Столько, сколько потребовалось бы.
Он резко поворачивает голову, смотрит так, словно в лице Чонгука зашифрован ответ на самый древний в мире вопрос.
— Я совсем не тот, кем ты меня считаешь, — говорит, отворачиваясь снова.
— А кем, ты думаешь, я тебя считаю?
— Не знаю, но ты точно далек от истины.
— Уже ночь, Чимин. Чертовски холодная ночь. И я хочу, чтобы ты пошел со мной туда, где тепло.
В такси он долго борется со сном. Закрывает глаза, клюет носом, кажется, уже засыпает, но через минуту резко просыпается и смотрит вокруг осоловелым взглядом. Заваливается то на запотевшее стекло, то на спинку переднего сидения. Рюкзак на коленях. Кепка в темных разводах от дождя. Шумно работают дворники и слышно, как машина едет, разрезая лужи на дорогах. Таксист смотрит на них через зеркало заднего вида и делает звук музыки тише. Хотя Чонгуку хочется сказать, чтобы не смел. Потому что это See, Even Night Herself Is Here Генри Перселла. И он бы согласился умереть под это.
В машине пахнет сыростью и бензином, а еще ананасовым освежителем воздуха. Чимин делает последнюю попытку не уснуть, просыпается, смотрит на Чонгука из-под прикрытых век, а потом засыпает уже окончательно. Щеки у него теперь красные, мочки ушей тоже.
Когда приходится его будить, Чонгук почти ненавидит себя. Расплачивается с таксистом, берет рюкзак Чимина, закидывает себе на плечи.
— Иди за мной.
— Где мы? — Испуганно спрашивает Чимин.
Что ему там приснилось?
— Всего лишь у моего дома.
Он стоит, глядит на дом красными, сонными глазами, а у Эвена в груди взрывается сверхновая, потому что у него в комнате рисунки, на которых Чимин и только Чимин. Он хочет сказать ему сейчас, что нечего бояться, что тут Чимин в полной безопасности, но о какой, к черту, безопасности можно говорить в таком случае. Однако он идёт на этот риск. Потому что ведь назад уже не повернешь.
— Ты уверен, что это удобно?
Тут Чонгук вспоминает ещё о Джису, но когда они поднимаются, и когда Чонгук открывает дверь, то понимает, что Джису нет. Да и при чем тут вообще Джису. Ничего уже не важно для него. Важно только то, что Чимин вымок. Важно то, что Чонгуку нужно обеспечить ему тепло и спокойный сон и это почему-то вдохновляет и радует его.
Чимин робко снимает его куртку и стоит с ней в коридоре, прижимая к себе так же крепко, как рюкзак до этого.
В квартире все еще пахнет утренним кофе. Гудит холодильник и слышно, как на улице машины продолжают резать воду в лужах.
— Идём.
Чимин вешает куртку, снимает обувь и идёт за Чонгуком.
— Да, все это ты, — и становится невероятно легко. Так, будто эти слова были последним кирпичом в стене.
— Это невероятно прекрасно, — говорит Чимин с какой-то грустью. И Чонгуку становится грустно тоже. Как будто прекрасная музыка Генри Перселла все еще звучит здесь, как будто Королева фей танцует на их сердцах.
— Тебя не пугает это?
Они стоят вместе и смотрят на стену, как если бы находились в галерее и обоих привлекла бы одна и та же картина.
— Только потому что это гораздо лучше оригинала.
— Ничего не может быть лучше оригинала, — отвечает Чонгук и оставляя Чимина, идёт за одеждой для него. Его задача сегодня проста, и он собирается выполнить её.
Когда Чимин переодевается в комнате, Чон видит то, что превращает его внутренности в кипящую смолу.
Синяки, застарелые и свежие, жёлтые, красные, синие, фиолетовые. Царапины. Безумная радуга боли. На этой худой спине и ключицах. На впалом животе и руках. Видеть это невероятно тяжело. И Чимин быстро надевает футболку, когда замечает, что Чонгук смотрит.
Он бы спросил «почему ты терпишь это», «почему не даёшь отпор», но не спрашивает, потому что Чимину от этого уж точно не станет легче. Потому что теперь Чон не позволит причинять ему боль. И не важно на что ради этого придётся пойти.
— Забирайся под одеяло, — просит он, когда Чимин, уже переодевшись, стоит посреди комнаты. — Я принесу тебе чай.
— Слушай, не нужно всего этого, — пытается протестовать Чимин. — Я вообще чувствую, что неправильно сделал, придя сюда. Я стесняю тебя. Утруждаю. И мы почти не знакомы. Я даже не знаю твою фамилию. И ты мою не знаешь. Мы никто друг другу.
— Я рисую тебя. Значит, знаю, — говорит Чон.
— Я уйду утром.
Эта фраза почему-то бьет больнее, чем «мы никто друг другу».
— Ты можешь делать все, что захочешь, идти куда захочешь, ты никому ничего не должен и ничем не обязан. В том числе и мне. Так что я не буду держать тебя, когда ты захочешь уйти. Я только прослежу, чтобы ты надел чёртову куртку.
Чимин чешет в затылке, переступает с ноги на ногу. Штаны Чонп полностью закрывают его ступни, а футболка чуть ли не до колен. Он улыбается теперь. И Чон чувствует себя, как толпа людей в замке, с которого только что была снята осада.