10
Iʼm the lesser of two evils
Or am I, am I tricking myself nice?
If Iʼm the lesser of two evils
Whoʼs this man, whoʼs this act I hide behind
Домой шел уже в глубоких сумерках и в густой пелене дождя, подсвеченной уличными фонарями. Несколько пропущенных звонков. Джису и какой-то незнакомый номер. Вспомнил, что обещал прийти на посиделки с пивом и Xbox. Но теперь, какие уже посиделки.
Открыл дверь своими ключами. О том, чтобы войти незаметно и речи быть не могло. Джису, наверняка, как всевидящий Аргус уже стережет его где-то в гостиной. Но там только сумеречный полумрак. Его движения сразу стали медленнее и тише. Спит или не дома?
Она спала на диване перед телевизором, выпростав руку из-под дурацкого пледа с леопардовым узором.
«Какой замечательный день», — подумал Чонгук и пошел в спальню.
Рисунки все еще валялись. Бесконечное множество частей тела в бесконечно разных вариациях. Гигантская графитовая гидра, совокупившаяся со Скиллой.
Вся эта мазня еще казалась ему ужасной. Но кто сказал, что в ужасном не может быть красоты? Он должен найти.
Берет коробку с кнопками и цепляет рисунки поверх старых. В середине рисунок, на котором изгиб шеи, переходящий в надплечье, затем в ключицы, изгиб, тянущийся куда-то в вечность, прямая, не имеющая ни начала, ни конца.
Теперь все хорошо. Ему только нужно провести тут ночь, рядом с этими рисунками, не думая о том, насколько они ужасны. Не думая?
Он знал, что поможет не думать. Уже открыл шкаф, где лежали таблетки, но потом сразу закрыл. Нет, так нельзя. А руки все равно тряслись, как в приступе тремора, когда он только подумал о том, что можно пойти легким путем.
Только представь, не надо будет лежать, пялясь в потолок, не надо будет долго ворочаться, пытаясь устроиться удобнее. Одна таблетка и ты хозяин ситуации, сон у тебя в заложниках, и ты сможешь держать его до утра.
Нет.
Он все решил для себя, но шкаф зачем-то открыл. Там было пусто. Ухмыльнулся. И только сейчас почувствовал саднящую боль в руках. Бил он не так, чтобы прицельно. Иногда промахивался, мазал по асфальту. Вспомнил лицо. Порозовевшие от крови зубы, и улыбку. Люди, которых бьют, не улыбаются. Только если они, конечно не психи или не знают чего-то такого, что делает для них избиение лишенным всякого смысла.
Еще раз открыл шкаф. Закрыл.
Нет. Нет. Нет.
К чему все эти «нет»? Она и так лишила тебя выбора, и выбор, который ты сейчас, типа, сделал сам, ничего не стоит.
Он ложится на постель, как был в одежде, даже в сырой куртке, закрывает глаза и видит перед собой розовые зубы.
За окном грызутся собаки. Очень долго. И ему кажется, что он засыпает под это. Только кажется.
Утром Джису быстро ставит ему завтрак, сама опаздывая на работу. Тосты с персиковым джемом, даже варит кофе. Хотя, обычно, она заваливает Чонгука сотней детальнейших причин того, почему кофе вреден. Кружит по кухне, словно не замечая его, а он сидит за столом и чувствует себя нашкодившим ребенком. Кажется, молчание между двумя людьми еще никогда не было таким гнетущим.
Но Чонгук ничего не говорит. Джису тоже. Наливая кофе, бросает на Чонгук только один мимолетный взгляд. Все-таки следит, держит его под надзором, хоть и обижена. А он не успевает спрятать руки.
Она на какое-то время замирает с джезвой в руках, но это всего крошечный миг. Чонгук даже не понял, что она заметила. Льет дальше. Потом моет джезву, убирает ее в шкаф и выходит из кухни. Через минут пять Чонгук слышит, как хлопает входная дверь.
Чонгук видит Тэхена на экономике. Даже, несмотря на то, что вчера случилось, он садится рядом, на свое обычное место. И его лицо — сплошной синяк. Вспоминая синяк Чимина, Чонгук думает, что оно того стоило. Он повторил бы все это еще много раз, если бы только потребовалось.
На Тэхена все косятся. Но тот сидит с беззаботным лицом, поэтому они тоже прячут сочувствие, смешанное с любопытством и возвращаются к своим делам.
— Привет.
Чонгук не отвечает. Спустя минуту чувствует вибрацию телефона. Вытаскивает и смотрит.
«Привет»
«Пошел на хуй», — отвечает.
«Я сказал ему, что это все хулиганы. Он меня пожалел. Сказал, придет сегодня ко мне. Не хочешь заглянуть тоже?»
Чонгук смотрит на него, и не может понять, серьезно ли он это говорит, потому что на лице никакого выражения.
«Придешь?» — спрашивает снова. И Чонгук думает, что Тэхен все-таки больной ублюдок.
«Если завтра я увижу на нем хотя бы царапину, тебе конец»
Снова смотрит. И опять ничего. Два психа на одну школу. Не слишком ли много? Ему хочется думать, что Тэхен просто редкостный мудак.
«Ничего не могу обещать», — пишет Тэхен.
— А вы, молодые люди, не хотите послушать об «Основах политической экономики» Джона Милля?
Оба резко поднимают головы, но их прилежное слушание длится всего минут пять.
«Ну, так что, придешь?»
Одной рукой держа телефон, другой он быстро-быстро вертит ручку. А Чонгуку кажется, что все это какой-то дурной сон.
«Нет»
И только в этот момент лицо Тэхена хоть немного меняется. Удивление? Или разочарование? Эвен не может понять. Ждет.
«Я расстроен»
«Мне поебать. Если завтра, когда я сюда приду, увижу, что ему хотя бы грустно, если он просто порежется или поцарапается, я буду думать, что это твоя вина. Я буду думать, что ты плохо себя вел. Если я так подумаю хоть на миг, то найду самый грязный сортир в Сеуле и прочищу его твоей рожей»
Тэхен читает и смеется. Они оба снова получают замечание от преподавателя и предупреждение выставить их в коридор после третьего.
«А ты у нас, прямо, le Chevalier sans peur et sans reproche*, да? Он придет ко мне и будет со мной что бы ты там не сделал. Заруби себе на носу»
«Я предупредил тебя, мудила»
На этот раз у него с собой никакой еды. Есть — это последнее, что ему сейчас хочется. Птицы привычно слетаются к его ногам, недоуменно ходят вокруг. Ожидают. Смотрят своими безумными глазами, но ему нечего им предложить. И они потихоньку начинают улетать. Все как будто перевернулось. Мир стоит верх тормашками. Тот же двор, та же скамейка, та же школа, а словно все и не то. Словно проваливаешься в пропасть и все это в каком-то дурацком slow motion.
— Хэй!
Поднимает голову и первое, что видит — пожелтевший синяк на правой скуле. Отворачивается на секунду, потому что на это просто невозможно смотреть. Это выше его сил, выше всего возможного. Это то, что превращает slow motion в таймлапс, то что несет его на дно пропасти с бешеной скоростью, и это то, что разрывает каждую мышцу и каждую кость в его теле.
— Привет.
У Чимина в руках его куртка.
— Вот принес.
На улице почти минус, а на нем опять бомбер. Ну и какой во всем этом смысл. Этому парню, что, нравится себя разрушать? Холодом, бухлом, больным ублюдком рядом с собой.
Садится на стол, ноги ставит на скамейку, а куртку все еще не отдает, держит в руках, теребит замки на карманах.
— Что с лицом? — Спрашивает Чонгук, чтобы разрушить себя тоже.
— Да так, тупая история.
— Я бы послушал.
Чимин смеется и смотрит на него с удивлением, брови домиком, рот приоткрыт, глаза как серебряные монеты.
— Давай лучше скажу, что написал тот дурацкий анализ стихотворения, — у него губы синие от холода.
— Неужели? — Чон улыбается, несмотря на то, что ситуация совсем не располагает к улыбкам.
— Да! Так что теперь я свободен. Говорил же, что это судьба. С меня причитается.
— Я здесь ни при чем, так что ничего не причитается.
— И слушать не желаю!
— Хорошо, тогда я знаю, что требовать в качестве благодарности.
— О, и что же?
— Носи эту чертову куртку, потому что у меня зубы сводит от холода, каждый раз как на тебя посмотрю.
— Эммм...но она ведь твоя.
— У меня таких еще много, а вот у тебя, судя по всему, кроме тонких футболочек и таких же тонких курточек, ни одной.
— Эй, а когда мы перешли к той части разговора, где ты начинаешь меня воспитывать? — Опять улыбается.
— Я тебя не воспитываю, я взыскиваю долг.
Чимин смотрит с подозрением, сощурив глаза.
— Ладно.
Он надевает куртку.
— Я вот думаю, раз такое дело, может тебе еще и шапку отдать.
— У меня есть шапка, — говорит, пихая Чонгука в бок. И теперь уже Чонгук смотрит на него с подозрением, но решает не продолжать эту тему. Вместо этого ему хочется поговорить о чем-то отдаленном, поэтому он спрашивает:
— Какой у тебя любимый фильм?
Не задумываясь и минуты, Чимин отвечает:
— Доказательство смерти.
Чонгук сидит с открытым ртом.
— Что, серьезно?
— Да. А что тебя так удивляет?
— Просто...просто это же дерьмо.
— Это гребаный шедевр, чувак! «Что у тебя с башкой, паскуда? Ничего, прочистим! О, как виляет хвостиком! Довиляешься! А сам-то не любишь получать пистоны в задницу, гадёныш ты мерзкий? Ага! Вот я сейчас как пробью тебе гол по яйцам! Сейчас попрыгаешь! Я самая крутая сукина дочь на трассе! Вот так, мразь!» — Когда заканчивает монолог, смеется этим своим истерическим смехом.
Чонгук все еще сидит с открытым ртом, вспоминая этот фильм и километры выносящих мозг диалогов между героинями.
— Когда ты в последний раз видел такие кадры погони на тачках? И, черт побери, та сцена с аварией, когда Chevrolet Nova Курта Рассела врезается в машину девочек, она же просто гениальна!
— Ты двинутый, вот что, — тихо говорит Чонгук, но это, конечно, не серьезно.
— Простите, мистер эстет, — бубнит Чимин, однако его это замечание не обидело. — Но больше я этот фильм люблю за конец. Мне нравится, что этот ублюдок получает по заслугам, — его лицо теперь совсем серьезное. — Нравится, что те, другие девочки на Dodge Challenger не успокаиваются, когда каскадер Майк, наконец, от них отваливает. Мне нравится, что они находят ублюдка и пинают его садистский зад.
И Чонгук вдруг понимает, что не может сегодня просто уйти домой. Понимает, что рехнется, думая о том, что там сейчас с ним, и что этот Каскадер Майк в лице Тэхена учудит на этот раз. И пока Чимин сидит так, погрузившись в свои мысли, Чонгук вытаскивает телефон и набирает:
«Я приду»
*рыцарь без страха и упрека