8
Youʼve always loved the strange birds
Now I want to fly into your world
I want to be heard
— Братан, выглядишь как дерьмо сегодня.
У Чонгука на долю секунды мелькнула мысль, что хотелось бы загнать ему это «братан» обратно в глотку. Но почти всю ночь он лежал, то глядя в потолок, то в окно и только к пяти утра, желая забыться хоть ненадолго, выпил таблетку снотворного. Чтобы снова проснуться уже через три часа. Идиотская затея. Так что да, сейчас он, наверное, и вправду выглядел как дерьмо. Физика его тела накрыла собой почти все мысли. Головная боль очень резво перемещалась от правого виска к левому, от затылка к темени и обратно.
«С осторожностью применять у больных с депрессией. Возможны суицидальные попытки».
Может, фармакология это одна большая ложь, как то, что пишут в газетах. Потому что сейчас все было относительно хорошо. В его голове людские лица — гротескные маски, как на картинах Босха. И это так ужасно смешно. Не ужасно и смешно, а ужасно смешно. Он думает над «Несением креста» и «Ecce Homo», и приходит к выводу, что для «Несения креста» ВСЕ еще недостаточно безобразны, и тихо смеется.
Тэхен смотрит на него лицом того самого первосвященника, с глазами на выкате и уродливыми раззявленными губами.
— С тобой все в порядке? — Как насмешка.
Если бы ему давали по доллару каждый раз, когда он слышит этот вопрос, то угадайте, кто бы сейчас держал роскошную виллу на испанском побережье? Нет, он бы не держал. Он бы поселился где-нибудь в подвалах Прадо, выползая оттуда глубокой ночью, чтобы не видеть людей с лицами первосвященников.
Все в порядке. Потому что если бы было иначе, разве пил бы он потом паршивый моккачино из бумажного стаканчика и разве заедал бы его маленькими солеными брецелями? Какое оскорбление. В смысле для кофе — заедать его чем-то, и какое оскорбление для кофе стать чем-то, что бездушно варит автомат.
— Ха, мужик, тебе нужна эта... —Тэхен задумывается на мгновение, так и не вспомнив название того, о чем хотел сказать, нетерпеливо машет руками, щелкает пальцами, — Ну, эта, кружка такая для детей, — смеется. — О, непроливайка!
Дает ему салфетку.
— На, утрись. У тебя руки дрожат, как у моего деда.
Разве? Чонгук удивленно смотрит на свою куртку и штаны. И вправду. Кофе был горячим, но он этого не почувствовал что ли?
— Мать твою за ногу! Дай сюда! — Тэхен нетерпеливо выхватывает салфетку из рук Чонгука и вытирает ему куртку, потом штаны. Хотя эффект, конечно, нулевой. Пятна уже поплыли и въелись в ткань.
Потом вытирает руки, но они все равно липкие. Держит своими крепкими руками, бледными и в веснушках. Руки Тэхена совсем не дрожат. У Чонгука — как при Паркинсоне.
И пока происходит все это странное, Чон смотрит на солнце, которое тоже смотрит на него через голые ветви тополей. Перед его глазами далекая картина из детства. Ему пять, и родители берут его с собой в Мексику. Солнце так же подглядывает за ним, только через густую гигантскую крону таксодиума.
Он сидит на голой земле и заворожено наблюдает за тем, как хозяйская дочка развешивает белье на растянутых во дворе веревках. Смотрит на ее ноги цвета эбенового дерева и руки в браслетах, тонко звенящих при каждом движении.
Родители никогда не селятся в дорогих отелях, да и вообще в отелях. Мама говорит, что Чон должен видеть, как на самом деле живут люди.
Хозяйской дочке лет тринадцать, но на спине она уже носит большой платок ребосо с собственным сыном и ходит всегда босиком. И каждый раз, когда она улыбается, Чонгуку кажется, что только для него.
— Angelito, — нежно поет она, присаживаясь рядом, и смотрит ему прямо в глаза, — Mi hermoso angelito...
«Ангелочек, мой красивый ангелочек...».
— Ты чего там принял вчера? — Голос Тэхена выдергивает его из этого воспоминания. Втягивает обратно в холодный сеульский сентябрь. В ветер, который дует прямо в шею. И Чон отчего-то рад, что он больше не в Мексике. Потому что та девушка врала, он никакой не «angelito». А сеульский холод слаще мексиканской жары.
Сеульский холод смотрит на него через школьный двор. Уже по традиции. Но отворачивается, как только понимает, что на него смотрят тоже. Сегодня он выглядит на свои семнадцать, и в то же время на столько, сколько не бывает. И уж норвежскому-то холоду сам холод нипочем. У него изо рта валят клубы пара и кончик носа красный, а вокруг друзья, которые укутаны. Он улыбается, смеется так, что Чонгук через весь двор, заражаясь этим смехом, чувствует, как дергается уголок рта. Хоть даже и не слышит звука смеха. У него хорошая память, даже слишком хорошая, поэтому совсем нет труда в том, чтобы воспроизвести этот звук у себя в голове.
— Это была чечетка.
— Что?
Чимин вытаскивает из кармана бомбера рисунок. Помятый и изрядно потрепанный уже. Разворачивает, и Чонгук видит ту самую птицу в кепке.
— Carduelis flamea. Я.
Не садится рядом. Топчется напротив с виноватым видом.
Чонгуку хочется, чтобы его жизнь, наконец, стала правильной, симметричной, как кадры в фильмах Уэса Андерсона, но потом с ним случается вот этот норвежский холод, который, как это ни парадоксально, замерз. И какая уж там симметрия Андерсона, тут скорее самое безумное джалло, которое мог бы снять Ардженто.
Чон снимает свою куртку, ту, что в кофейных пятнах, но это ведь совсем не важно, и бросает Чимину.
— Надевай.
Чимин медлит всего минуту. Надевает прямо поверх своего бомбера и поверх рюкзака. Выглядит сейчас точно как та Carduelis flamea, с пухлым брюшком и красной головой.
— А ты?
«Меня согреет сеульский холод», — хочется сказать Чонгуку, но он не говорит, потому что это звучит как-то слишком претенциозно.