4
Мама будит его своим звонком в пять утра. Сначала он вообще не верит, что кому-то может прийти в голову звонить в такую рань. Смотрит на экран телефона, еще с трудом врубаясь в происходящее, думая, что все это продолжение тупого сна, который он не успел досмотреть.
— Мам?
— Чонгук !
— Ты в курсе вообще, который час? — Спрашивает он севшим голосом. Джису рядом не проснулась или притворяется спящей. Скорее второе.
— Извини, сынок, я забыла про часовые пояса, — она говорит слишком громко и высоко. На фоне Чонгук слышит голос отца, который требует потом передать трубку ему.
«Часовые пояса?» — думает Чонгук. Куда их занесло на этот раз.
Он выходит из комнаты, чтобы не будить якобы спящую Джису. Поднимает жалюзи на кухне. На улице все еще непроглядная тьма, а в квартире холодно. Садится на подоконник.
— Как у вас там дела? Где вы вообще?
На другом конце провода молчание, и Чонгук уже думает было, что связь прервалась, но тут мать снова кричит в трубку. Ее слова доносятся отрывками.
— ...тут...на...жемчуг!
Что за бред. Ему становится смешно.
— Алло, мам?
— Я ныряла за жемчугом, солнышко!
— Мы на Островах Кука!
Он совсем не удивляется. Родителям никогда не сиделось на месте. Дома, в Сеуле, они проводят едва ли пару месяцев в году. Постоянно в каких-то разъездах.
— Как у тебя дела, дорогой?
— Все отлично.
— Извини, что так долго не звонила, просто тут отвратительная связь, — говорит она виноватым голосом.
— Да ничего, мам.
— Папа передает тебе привет.
— Ему тоже привет.
— Солнышко?
— Что?
— У тебя...- она делает паузу, — У тебя точно все хорошо? Джису писала мне, что ты не ешь.
Он со злостью смотрит в сторону спальни.
— Да, мам, все шикарно. Были временные трудности, но сейчас все замечательно. Не переживай.
— Х...хорошо. Папа хочет с тобой поговорить, передаю ему трубку.
Отец не спрашивает про его дела, потому что мама все отлично передаст, а ему не хочется лишний раз надоедать сыну. Рассказывает, что там у них ужасная жара, интересуется погодой в Сеуле. Просит приглядывать за садом в их доме и проверять почту. Спрашивает, есть ли у него деньги и про то, как поживает Джису. Потом они прощаются.
Чонгук чувствует, что сон безвозвратно ушел, но идет в спальню. Смотрит на Джису, которая спит, свернувшись калачиком на самом краю постели, и вся его злость уходит, снова уступая место вине. Какое право он имеет злиться на нее?
Она шевелится, когда он ложится обратно в постель. Бормочет что-то во сне, смешно шамкает губами, и Чонгук думает, что она все-таки не притворяется спящей. Он накрывает ее одеялом, тихо целует в шею, а сам еще долго лежит, глядя в потолок. До того самого момента, пока не начинает звенеть будильник.
Тот мальчишка, Чимин, курит, как голодные едят, быстро, короткими затяжками. Когда видит Чонгука, резко бросает сигарету, воровато оглядываясь вокруг. Бежит к нему, на ходу поправляя спадающий рюкзак.
— Чувак, это настоящий отвал башки!
Чонгук сначала не понимает, о чем он говорит.
— Фильм! Птицекалипсис!
У него одна щека бледная, другая в красных пятнах. Как будто кто-то ударил.
— Я же говорил, — Чонгук стоит посреди двора, засунув руки в карманы, и чувствует себя голым, хотя на нем сейчас до фига одежды.
Вообще-то на улице еще не настолько холодно. Вот Чимин примеру — на нем тонкая футболка с вырезом почти до ключиц и синий бомбер, не намного толще. Эвену холодно даже смотреть на него. Одежда — это один из его способов защиты. Он не понимает, как люди могут быть смелыми настолько, чтобы так открыто выставлять свое тело.
— Мне в какой-то момент казалось, что с ума сойду.
— И ты досмотрел, прям, до конца?
— Конечно! — Быстро говорит Чимин.
— Ну и дурак, — смеется Чонгук.
Чимин сначала стоит как пришибленный, потом тоже смеется.
— Да, не самая лучшая трата времени. Но делать все равно было особенно нечего.
— Если нужно бесполезно провести время, обращайся. Могу насоветовать еще много чего.
Черт побери, он не знает, зачем это говорит. Наверное, хочет заранее заполнить дыру, которая неизбежно начала бы образовываться в их разговоре. А еще теперь можно попрощаться и пойти в класс. Что он и делает. Чиминнадевает кепку, которую до этого держал в руке. Козырьком назад. В здание школы не заходит, остается стоять во дворе, и Чонгук не спрашивает почему. Опять же — не его это дело.
— Африканское солнце — вот подлинный убийца, — вещает учитель французского.
Чонгук слушает вполуха. Смотрит в окно, подперев голову ладонью. Тэхена на уроке нет. Но причина его отсутствия вон, стоит у школьных ворот. И снова курит, стряхивая пепел себе прямо на обувь.
— Будьте добры, молодой человек, переведите этот отрывок для нас?
Он не обращает внимания на слова учителя до тех пор пока кто-то не тычет его в бок. Потом поднимает голову, смотрит непонимающе. Ему пихают книгу, показывают отрывок. Чонгук успевает заметить самодовольную ухмылку преподавателя. Рад, что подловил, а? Рад, и теперь готовится насладиться своим триумфом.
Чонгук пробегает по тексту глазами всего один раз, а потом выдает, глядя преподавателю прямо в глаза:
— Que mʼimportaient la mort des autres, lʼamour dʼune mère, que mʼimportaient son Dieu, les vies quʼon choisit, les destins quʼon élit, puisquʼun seul destin devait m'élire moi-même, et avec moi des milliards de privilégiés qui, comme lui, se disaient mes frères. Comprenait-il donс?
«Что мне смерть „наших ближних", материнская любовь, что мне бог, тот или иной образ жизни, который выбирают для себя люди, судьбы, избранные ими, раз одна единственная судьба должна была избрать меня самого, а вместе со мною и миллиарды других избранников, даже тех, кто именует себя, как господин кюре, моими братьями. Понимает он это?»
Учитель сконфужен, но, стараясь этого не показывать, продолжает:
— Это отрывок из знаменитого монолога Мерсо. Камю хочет показать нам...
Его слова снова тонут в мыслях. Но какое-то время Чонгук еще ловит на себе удивленные взгляды одноклассников. Когда он снова возвращается к своему излюбленному занятию, Чимина возле ворот уже не находит.
Когда он, позже, кормит птиц, Чимин не приходит тоже. Но ему ведь до этого нет дела, так?
Это странно, но ночью Чонгук просыпается от голода. От, кажется, совсем уже забытого ощущения ноющей и свербящей пустоты в желудке. Встает посреди ночи, садится в постели и чувствует, как рот заполняется слюной от одного единственного воспоминания. Липкая от сырой курятины ладонь. А воображение тут же подсовывает ему картину того, как замечательно было бы взять эту курятину и запечь или поджарить на худой конец.
Он встает с постели, идет на кухню, открывает холодильник, и, вытаскивая оттуда все, что есть съедобного, начинает жадно поедать. Кажется, он еще никогда не был так голоден, и голод его такой силы, что Чонгук уверен — съест все без остатка.
Однако примерно через пятнадцать минут такого бесконтрольного обжорства, он чувствует тошноту, подступающую к горлу. Бросает все, и со всех ног несется в туалет, а там его уже рвет так, что будь здоров.
Вытирая рот, и открывая воду, он слышит шаги. Джису проснулась. Ему уже заранее тошно от истерики, которая сейчас последует.