5
В следующий раз Чонгук видит его только в понедельник. Замечает, как он быстро влетает в школьные ворота, замирает на полпути, ища кого-то взглядом и облегченно вздыхает, когда видит впереди группку каких-то парней. Должно быть, друзья. Они здороваются, приобнимают друг друга. Чему-то смеются.
Чимин теперь старательно укутан в несколько слоев одежды, даже в шарф. И друзья, кажется, стебут его по этому поводу, пытаясь стянуть шарф, подсчитывая количество кофт. Сам Чонгук поправляет уползшую почти на затылок шапку, сдвигая ее до самых бровей.
— Что, опять возишься с этими своими птицами?
Тэхен усаживается рядом, вытаскивает телефон, смотрит что-то, ухмыляется. А Чонгук вылавливает в толпе взгляд Чимина. Он тоже смотрит, но отворачивается сразу, как только замечает Тэхена рядом.
— Как прошла вечеринка? — Чонгук впервые спрашивает у него что-то сам.
Тэхен сначала смотрит на него с подозрением.
— Кто ты такой и куда дел Чонгука?
— Иди на хер.
— Ладно, извини, — Тэхен убирает телефон. — Мне почти удалось сорвать яблочко, — он кивает в сторону Чимина.
— Почти?
— Крепкий орешек.
Но Чонгук чувствует, он что-то темнит. Дальше не расспрашивает.
Чимин появляется в тот момент, когда Чонгуку чудесным образом удалось приманить к себе зарянку. Сначала она робко поклевывала булочные крошки, пугаясь, улетала, когда другие, более крупные птицы, оказывались рядом, но снова возвращалась, прыгая бочком, выхватывала кусочек и отлетала с ним на безопасное расстояние. Потом возвращалась за новой порцией.
— У нее, наверное, гнездо неподалеку.
Чимин остановился чуть поодаль от скопища птиц и стал смотреть, что зарянка будет делать дальше. Та клевала крошки уже у самых ног Чонгука. Он наклонился и тихо положил ладонь рядом. А на ладони настоящие лакомства — дождевые черви, еще даже извивающиеся, перепачканные в земле и склизкие. Их ленивые движения явно заинтересовали птицу, и недолго думая, она запрыгнула на ладонь.
Чимин тихо рассмеялся, все еще неотрывно наблюдая и за Чонгуком, и за птицей. Чон осторожно стал поднимать ладонь с зарянкой, расправляющейся с червями.
— А как же Corvus corone?
— Наелась досыта и улетела, — ответил Чонгук и искоса взглянул на Чимина, боясь повернуть голову, чтобы не напугать птицу.
— Ты знаешь, что эта бедолага чаще всех вынуждена кормить чужих птенцов?
— В смысле?
Чимин осторожно подходит к скамейке, садится рядом, с восхищением глядя, как маленький клювик зарянки проворно расправляется с червями, вдвое длиннее ее.
— В смысле, кукушка, часто, именно ей подкидывает своих птенцов.
Доев все, зарянка вспархивает с ладони.
— Тебя что-то давно не было, — говорит Чонгук, стряхивая прилипшую к руке землю, и замечая, что сегодня на Чимине опять тонкая футболка, бомбер и гигантский шарф, обернутый вокруг шеи, кажется, раз пять. Он садится и смотрит себе под ноги, не зная, куда деть руки, потирает их об друг друга.
— Дела были, — как-то обыденно отвечает Чимин, но Гук чувствует, что за этой обыденностью что-то прячется. Он хочет спросить, что за дела, почему-то даже поинтересоваться тем, как Чимин провел выходные, но думает, что они вообще-то почти и не знакомы, чтобы лезть в жизнь друг друга.
Чимин, кажется, очень увлечен птицами и больше ничего не говорит. Чон решает разделить эту тишину. Бросает оставшиеся крошки на землю, все-таки украдкой поглядывая на Чимина. Он сидит, сжав тонкие губы, будто обдумывая что-то, взвешивая и прикидывая, сказать ли. Кепка теперь повернута козырьком вбок и Чон видит, что на затылке волосы у него курчавятся сильнее, чем на висках, замечает две родинки — у самой кромки волос и чуть подальше на шее. А потом еще три на щеке, расположенные в короткую идеальную линию. И еще одну чуть ниже виска. Чонгук вспоминает, что мама говорила, будто бы, если у человека на лице много родинок, то это непременно человек со счастливой судьбой. Интересно, счастлив ли Чимин?
Он поднимает руку, чешет шею под шарфом и тут Чон вдруг замечает у него на коже, аккурат там, где он сейчас почесал, следы пальцев. Не красные, уже пожелтевшие, но с четкими темными контурами. И это открытие для него почему-то как разорвавшаяся у самых ног граната. Чимин замечает его неотрывный взгляд и оборачивается.
— Что? — спрашивает с улыбкой.
Но Чонгук, отчего-то настолько потрясен увиденным, что ничего не может ответить, а просто смотрит, чувствуя, как сердце в грудной клетке ходит ходуном, словно расшатывая ребра в попытках вырваться и куда-то уйти.
— Эй, — Чимин кажется всерьез обеспокоенным. — С тобой все в порядке?
Блять. Нет. С ним ничего не в порядке. Никогда не было, нет и не будет в порядке. Перед глазами темнеет, ему кажется, что еще ни разу в жизни он не испытывал такой ненависти, такого вселенского отвращения к тому, кто мог бы позволить себе обращаться с этим ребенком подобным образом. Он забывает, что Чимин вообще-то не такой уж и ребенок и что в Чимине так, на минуточку, тоже почти метр восемьдесят, и что не обязательно отметины на его шее оставили со злым умыслом. Это все не важно. Важно только то, что кто-то смел его трогать. Чонгук начинает понимать, что мысли его оформляются в нечто совсем не правильное. Пытается себя успокоить, даже подбирает парочку весьма здравых доводов, что удивительно в его теперешнем состоянии.
— Со мной все отлично.
Но ладони трясутся так, что он убирает их в карманы, чтобы Чимин не заметил. А Чимин, как на зло, замечает и смотрит на него уже со страхом.
— Ничего не отлично. Хочешь, я отведу тебя в мед пункт? — он встает со скамейки.
— Нет.
— Но ты ведь...
— Я сказал нет! — Получается по-хамски, так что Чимин даже вздрагивает от неожиданности. И птицы тоже разлетаются.
— Ладно, — говорит Чимин растерянно. — Мне вообще-то уже пора. — хочет добавить еще что-то, но не говорит, просто уходит, кутаясь в свой шарф и оглядываясь по пути.
Даже, когда он просто идет в ванную, чтобы почистить зубы, она за ним следит. Чонгук не сдерживается, выворачивает карманы спортивных штанов.
— Ничего запрещенного с собой нет, офицер.
Джису снова утыкается в книжку, делая вид, что ей безразлично. Она его персональный страж уже много лет. И ее надзор становится особенно бдительным, когда родителей нет в стране, а нет их большую часть года.Чонгуку иногда кажется, что им так просто легче. Не видеть все, что с ним происходит, быть все время в какой-нибудь прекрасной стране, где нет места всяким психам, вроде него, где можно вообразить себе, что все чудесно, и будет так же чудесно, когда они вернутся. Только вот зачем все это Джису, он не понимает. Да, она любит его. Но разве можно любить настолько сильно?
У Чонгука теперь хорошие дни. Он сносно питается, больше спит и когда смотрит на себя в зеркало не кажется себе таким уж конченым дерьмом.
— Любимый, хочешь, сегодня посмотрим что-нибудь? — кричит Джису ему из спальни.
— Давай, — отвечает он без особенного желания.
Когда возвращается, видит, что она уже расположилась в кровати с ноутбуком на коленях.
— Что смотрим? — спрашивает Чонгук, плюхаясь рядом.
— Оз: Великий и ужасный.
— Серьезно? Это же напичканное спецэффектами дерьмо.
— Да ладно тебе, я уверена, милый фильм.
В действительности же Чон отлично понимает, почему она выбирает этот фильм. Потому что ей кажется, что «взрослые» фильмы непременно вызовут у него дурные мысли, очередные приступы депрессии, желание убивать, устраивать геноцид или избиение младенцев. Неужели она и вправду думает, что он глупый настолько?
Но ей Чонгук свои мысли не озвучивает. В конце концов, ему уже плевать. Он просто садится рядом и смотрит, НЕ смотря. Глядит в окно и на голую иву за окном, на которую вдруг садится черный дрозд. И Чон вспоминает «Птицекалипсис», который снял больной на голову ублюдок. А потом Чимина, с этим его — «Чуваааак, это просто отвал башки».