Что делать
— Зайчик, куда ты вчера так внезапно пропал? — пронзительно верещал голос из трубки, отскакивая эхом от лобового стекла и теряясь в мягких складках кожаной обивки салона. — Я ведь так надеялась, что мы проведём эту ночь вместе. М-м?
Наигранность сочилась из каждого слова омеги. Наигранность и ложь. Такие очевидные сейчас, словно солнце, бьющее в глаза после долгой, бессонной ночи. Чонгук с болью задавался вопросом: как он мог быть настолько слеп раньше? Как мог не замечать этих фальшивых нот в её голосе?
— Возникли неотложные дела, — ответил он, останавливаясь на красный свет светофора. Город за окном машины замер в ожидании, как и его сердце, которое, казалось, перестало биться в груди. — Ёнсу, я сейчас действительно спешу. У тебя что-то важное?
— Ну, Зайчик… — её голос стал медоточивым, будто она пыталась заманить его в ловушку соблазна сладкими речами.
Альфа рыкнул, он чувствовал, как внутри него поднимается волна гнева и разочарования, как будто все те чувства, что он подавлял так долго, наконец вырвались на свободу.
— Ёнсу, — его голос был холоден, — если ты поднялась в такую рань, чтобы позвонить мне, значит, у тебя есть что-то действительно важное. Если это не так, я вынужден прекратить этот разговор.
В трубке повисла тишина, такая глубокая и тяжёлая, что Чонгук почти физически ощущал её вес. А затем эту тишину разорвал истеричный женский голос:
— Ты нашёл другую?! Ты у неё сегодня был?! Верно? — в её словах слышались и обвинение, и страх, и злость.
Чонгук сжал руль так сильно, что кожаная оплетка заскрипела.
— Я нашёл истинного, — произнёс он, и без малейшего сожаления, он нажал на кнопку сброса.
Машина тронулась с места, как только загорелся зелёный свет. На повторные звонки омеги он уже не отвечал.
****
Солнечные лучи пробирались сквозь окна кабинета, отражаясь от поверхностей и создавая причудливые узоры на стенах, будто сама природа пыталась разрядить напряжённую атмосферу.
Альфы смотрели друг на друга, и тишина между ними, казалось, искрилась.
Юнгхо сидел за своим столом, воплощение силы и достоинства. Его красивое лицо зрелого мужчины лишь слегка коснулись морщинки. В его глазах, цвета грозового неба, читалась мудрость и нечто более глубокое — боль, которую он старательно скрывал. Он тот альфа, у которого был муж, о ком Чонгук не мог перестать думать ни на минуту.
Чонгук, который сидел в широком кожаном кресле напротив, и казался воплощением молодости и страсти. Его тело, словно вылепленное скульптором, говорило о силе и решительности. Но сейчас в его взгляде, обычно пылающем уверенностью, читалось смятение. У этого альфы впереди была долгая счастливая жизнь, о какой Ким мог только мечтать.
— Почему он не почувствовал меня? — наконец произнёс Чонгук, и его голос, обычно звучный и уверенный, сейчас был хриплым после бессонной ночи. — Почему, когда мы были так близко, он не ощутил зов истинного?
Юнгхо глубоко вздохнул. Его пальцы невольно сжались, будто пытаясь удержать что-то ускользающее.
— Потому что я был рядом, — ответил он с той спокойной твёрдостью, которая даётся лишь с годами и тяжёлыми решениями. — Мы с ним истинные, Чонгук. Я и Тэхён — истинные.
— Не понял… — Чонгук подался вперёд, его глаза расширились от недоумения.
— Давай выпьем кофе, и я начну с самого начала? — Юнгхо нажал кнопку на телефоне, и попросил помощника принести им кофе, при этом его голос, был таким мягким, почти отеческим.
Это удивило Чона, он привык отдавать указания, резко, как это делала мать, полностью исключая эмоциональную привязанность. Он многое в жизни стал делать как мать… брать то, что хочется, когда тебе нужно и выбрасывать за ненадобностью, думать только о своих целях и желаниях, отключать эмоции и чувства. А этот альфа, что стоял перед ним был другим.
Пока они ждали кофе, Юнгхо начал свой рассказ. Его слова текли плавно, и Чонгук ловил каждое, будто боялся что-то пропустить.
— Это было чуть больше семи лет назад, — его глаза затуманились, как будто он смотрел не на Чонгука, а сквозь него, в прошлое. — Я был на отчётном концерте в танцевальной студии, спонсором которой являюсь. Вручал стипендии самым талантливым ученикам. И тогда я увидел его — Тэхёна.
Чонгук снова вздрогнул при упоминании имени омеги.
— Когда наши глаза встретились, мир вокруг будто застыл. Я почувствовал… ты знаешь это чувство, Чонгук. Когда каждая клетка твоего тела кричит, что ты нашёл своё. Мы поняли это сразу: истинные альфа и омега.
Юнгхо улыбнулся, но эта улыбка была горькой…
— Тэхён не испугался разницы в возрасте, когда я предложил ему стать мужьями. Он сказал, что душа не имеет возраста. Мы поженились, и он подарил мне самые счастливые годы моей жизни.
В этот момент вошла помощница с подносом, на котором дымились две чашки крепкого, ароматного кофе. Повисла пауза, и Чонгук почувствовал, как сердце сжимается от предчувствия чего-то страшного.
Когда дверь за помощницей закрылась, Юнгхо продолжил, и его голос стал тише, будто он делился страшной тайной:
— Полгода назад я узнал, что болен. Неизлечимо. Врачи мне дали год, может чуть больше, или меньше… — Он сжал кулаки. — Ты понимаешь, Чонгук? Год. А Тэхёну всего двадцать пять. У него вся жизнь впереди.
Чонгук почувствовал, как горло сжимается от эмоций. Он хотел что-то сказать, но слова застряли где-то в груди.
— Тогда я и принял решение, — продолжил Юнгхо. — Найти для Тэхёна второго истинного. Кого-то, кто будет любить его так же сильно, как я. Кого-то молодого, с целой жизнью впереди. — Он посмотрел Чонгуку прямо в глаза. — И этим кем-то оказался ты, Чон Чонгук.
Чонгук, казалось, застыл в своём кресле, превратившись в статую скорби и непонимания. Его взгляд, обычно живой и пронзительный, сейчас был неподвижен, прикован к лицу Юнгхо, как будто он пытался прочесть в глазах старшего альфы ответы на вопросы, которые сам боялся задать. Когда Юнгхо закончил свой рассказ, тишина в кабинете стала почти осязаемой, густой.
Чонгук, словно в трансе, достал из нагрудного кармана изящный портсигар — подарок от одного из бизнес-партнёров. Его пальцы, обычно уверенные и твёрдые, сейчас слегка дрожали, когда он вытаскивал сигарету.
— Не против? — его голос был хриплым, будто эти два слова стоили ему огромных усилий.
— Конечно, — ответил Юнгхо с той же усталостью в голосе.
Чонгук закурил и молча замер, его взгляд блуждал по кабинету Кима, но не видел ничего конкретного. «Как же здесь светло», — пронеслась мысль, такая неуместная в этой тяжёлой беседе. Солнечные лучи продолжали хозяйничать в кабинете и сейчас пронзали сигаретный дым, создавая причудливые молочные шторы, которые колыхались от малейшего движения воздуха. Казалось, любой звук, любое резкое движение разрушит эту хрупкую, почти мистическую картину.
— Тэхён не любит, когда я курю, — внезапно произнёс Юнгхо, его голос был пропитан такой нежностью, что Чонгук почувствовал, как что-то сжалось у него в груди. В этих простых словах была вся история их любви — забота, уступки, маленькие жертвы ради счастья другого.
— Как вы это всё себе представляете, господин Ким? — наконец произнёс Чонгук. Его голос звучал глухо, как будто он говорил из глубины колодца. — Что вы предлагаете? Ждать дня вашей… — он запнулся, не в силах произнести страшное слово, — и выехать к воротам вашего дома на белом коне, словно принц из сказки?
Он поднялся с кресла и начал ходить по кабинету, его движения были резкими, нервными. Сигарета в его пальцах тлела и оставляла след пепла на дорогом ковре.
— Или вы думаете, что ваш муж, встретив меня, радостно побежит в мои объятия позабыв обо всем? О вас? Вы думаете он сможет вам изменять? — Чонгук горько усмехнулся. — А может, встанем с двух сторон от омеги и включим феромоны на всю мощь? Что?
Он остановился у окна, глядя на город внизу. Люди спешили по своим делам, машины ползли в потоках пробок. Обычная жизнь, которая сейчас казалась Чонгуку чем-то нереальным, далёким.
— Я вчера словно получил удар по голове, — прошептал он, прислонившись лбом к прохладному стеклу. — Мысли до сих пор путаются, сердце глухо бьётся где-то в желудке, и хочется выпить… много выпить… и его хочется…
Юнгхо нахмурился, достал свой портсигар и закурил, движения его были медленными, усталыми.
— Вы же сказали, Тэхён не любит? — спросил Чонгук, обернувшись. В его голосе слышалось какое-то детское недоумение.
— Да… он будет не рад, — Юнгхо выдохнул дым в потолок, и тот заструился вверх, словно молитва к безразличным небесам. — Если честно, то я никак это себе не представляю, Чонгук. Я был настолько одержим идеей найти мужу второго истинного, что не позаботился о плане. А когда узнал, что это ты, со всем твоим послужным списком…
Он замолчал, но Чонгук понял. Его репутация была хорошо известна в их кругах. Как мог Юнгхо доверить своего нежного, чистого омегу такому, как он?
— В тот момент я вообще обо всём забыл, — закончил Юнгхо.
Чонгук вернулся к креслу и тяжело опустился в него. Сигарета догорела до фильтра, и он погасил её в хрустальной пепельнице, наблюдая, как последние искры гаснут.
— Мы три идиота, — произнёс он наконец. — Вы, я и судьба. Она свела нас вместе, но не дала инструкций. А мы… мы сейчас будем пытаться играть в игру, правил которой не знаем.
Юнгхо поднял на него взгляд, и на мгновение Чонгуку показалось, что он видит в глазах старшего альфы отражение своей собственной боли и растерянности.
— Но мы должны попытаться, — сказал Юнгхо тихо. — Я должен. Ради Тэхёна. Он заслуживает счастья, даже если это счастье будет без меня.
Чонгук кивнул. В его сердце, среди хаоса эмоций, начало расти что-то новое — решимость. Решимость найти выход, решимость бороться за то, что судьба так неожиданно преподнесла ему.
— Значит, будем искать правила вместе, — сказал Чонгук, и в его голосе зазвучала сталь, закалённая решимостью и неожиданным пониманием.
За окном солнце продолжало свой неумолимый подъём, заливая город светом нового дня.
— Расскажите мне о нём, — тихо произнёс Чонгук, — Что он любит? Из-за чего грустит? Что вызывает его улыбку? — Он на мгновение замолчал, будто собираясь с мыслями. — И почему вы раньше не выходили с ним в свет вместе? Почему прятали его от всех?
Юнгхо улыбнулся, и эта улыбка была такая тёплая, с легким оттенком грусти.
— Он не любит этого, — начал старший альфа. — В его жизни уже была сцена, яркие огни и аплодисменты толпы. Теперь он предпочитает оставаться в тени, моя ночная фиалка.
— Сцена? — переспросил Чонгук, и его брови сошлись на переносице в выражении удивления и любопытства.
— Да, — кивнул Юнгхо. — Он был юной звездой балета. Представь себе: восьмилетний мальчик, хрупкий, как фарфоровая статуэтка, но с силой и грацией, которым позавидовали бы взрослые танцоры. Он входил в состав взрослой балетной труппы, и когда он выходил на сцену…
Чонгук невольно затаил дыхание. В его воображении возник образ омеги, кружащегося на сцене в свете софитов, его движения — сплав силы и невесомости.
— А в десять лет, — продолжил Юнгхо, и его голос стал тише, будто он говорил о чём-то святом и болезненном, — он получил травму. Прыжок, неудачное приземление — и мир балета для него закрылся навсегда. — Юнгхо вернулся к своему креслу и тяжело опустился в него. — После травмы, после потери своей мечты, он стал ценить тишину и покой. Свет прожекторов, шёпот толпы — всё это стало для него слишком… громким. Он говорит, что нашёл своё призвание в тени, что там он может лучше слышать музыку в сердцах своих учеников. Хотя, раз в год он всё же выходит на сцену в своём театре.
— Он сильный духом, — произнёс Чонгук с благоговением.
— Он доминантный омега, — сказал Юнгхо, и эти слова прозвучали как откровение.
Чонгук замер. Доминантные омеги — редкость, почти легенда. Они обладают силой воли альфы, и одновременно нежностью, хрупкостью омеги. Они были как сталь, закутанная в шёлк.
— Он сам решает, кого впустить в своё сердце.
Чонгук кивнул, внезапно ощутив благоговейный трепет. Он думал, что его истинный нежный цветок, а оказалось…
— Но тогда… — тихо произнес он, — как мы можем быть уверены, что он примет меня?
***
Вернувшись домой, Чонгук не раздеваясь упал на кровать, и мягкие простыни приняли его, напоминая альфе объятия отца. Голова шла кругом.
Они с Юнгхо решили, что будет лучше, если Чон сам познакомится с омегой и это должно произойти на ежегодном ужине для партнёров Театра Танца имени Ким Нари, где Тэхён был директором и художественным руководителем. Правда компания Чонгука не являлась партнером театра, но Юнгхо заверил, что приглашение альфа получит.
Но что-то внутри не давало альфе покоя. Это было не просто волнение перед встречей с истинным. Нет, это было нечто более глубокое, навязчивое, вибрирующее в самом нутре, рождающее тремор в конечностях. Как будто сама его душа пыталась что-то сказать, но он не мог или не хотел понять.
Чонгук сел на край кровати, пальцы механически потянулись к узлу галстука. И вдруг он замер… воспоминания нахлынули волной…
Линия шеи омеги, изящная, как штрих кисти мастера каллиграфии. Пальцы… длинные и тонкие, казалось, они могли бы извлечь музыку даже из воздуха. Тело такое стройное и гибкое, оно манило и обещало танец страсти. Губы нежные и влажные, что заставляли альфу жаждать их вкуса… Чонгук зажмурился и стиснул зубы, пытаясь сдержать рык, рвущийся из груди.
— Черт! А как держать себя в руках… — выдохнул он в пустоту комнаты.
Как? Когда одно лёгкое касание аромата маттиолы и один взгляд на омегу вчера лишили альфу покоя настолько, что даже сейчас, спустя время, он ощущал тяжесть в паху. Возбуждение, словно дикий зверь, скребло изнутри, требуя выхода.
Чонгук зажмурился, но это только усугубило ситуацию. Перед внутренним взором возник образ Тэхёна, такой яркий, будто омега стоял прямо здесь, в его спальне. Чонгук почти физически ощущал, как его руки скользят по гибкому телу, как пальцы впиваются в узкие бедра, оставляя следы.
Он представлял, как прижимает омегу к стене, как впивается губами в эту нежную кожу на шее, оставляя метки. Как его руки исследуют каждый изгиб, каждую впадинку совершенного тела. Как Тэхён выгибается под его прикосновениями, как тихо стонет и всхлипывает. Он почти ощущал как войдёт в него, растянет узкий вход своим членом, как Тэхён будет извиваться под ним, как его длинные ноги обвиваются вокруг талии, притягивая ближе, требуя глубже.
— Мой, — прорычал Чонгук, сжимая в кулаках простыни. — Мой омега, мой Тэхён.
Он чувствовал, как вяжет омегу своим узлом, как заполняет его своим семенем, делая того своим окончательно и бесповоротно. Как после они лежат вместе, сплетённые, и Тэхён нежно шепчет его имя… его пара, его половина.
Чонгук резко открыл глаза. Он тяжело дышал, член болезненно упирался в ширинку. Ему хотелось рвануть к Тэхёну прямо сейчас, вломиться в дом Кимов, взять то, что принадлежит ему по праву. Хотелось пометить, овладеть, присвоить.
— Нет, — прошептал он, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — Нет, Чонгук ты не животное. Ты — альфа. Ты должен контролировать себя.
Но даже когда он произносил эти слова, его внутренний зверь рычал, требуя своего. И Чонгук понимал, что встреча с Тэхёном будет настоящим испытанием. Испытанием его воли, его самоконтроля. Испытанием его человечности.
***
— Суён, можно тебя на минутку? — голос Тэхёна, обычно мелодичный и спокойный, сейчас был чуть напряжён. Он сидел в своём кабинете, где каждая деталь — от мягких пастельных тонов стен до изящных линий мебели — была выбрана им лично, и создавала атмосферу гармонии и творчества.
Он склонился над программой вечера для партнёров, и его изящные пальцы порхали над клавиатурой, внося в нее последние штрихи.
— Господин Ким, — ассистентка остановилась рядом со столом, держа под мышкой блокнот в мягкой кожаной обложке — подарок Тэхёна на её день рождения, а в руках у неё была небольшая белая коробка, перевязанная грубым шпагатом. — Доставили пригласительные. Хотите взглянуть?
— Да, конечно, — Тэхён поднял голову, и посмотрел на неё. — Ты сверила время доставок? Всё привезут вовремя?
Он принял коробку в свои руки, и взгляд упал на бирку с описанием заказа, его брови сошлись на переносице в выражении лёгкого недоумения.
— Да, господин Ким, — ответила Суён. — Цветы доставят утром до десяти. Служба кейтеринга прибудет в одиннадцать. А костюмы для персонала уже здесь, каждый подогнан идеально.
— Чудесно, — пробормотал Тэхён, перебирая пригласительные.
— Что-то не так? — Суён наклонила голову, и в её глазах читалось искреннее беспокойство.
— Что? А… Да, — Тэхён поднял на нее взгляд, и в его глазах отразилось недоумение. — Я точно помню, что в заказе было сто восемьдесят четыре пригласительных. Это число отпечаталось в моей памяти, но на бирке… сто восемьдесят пять. У нас появился новый партнёр, о котором я не знаю?
— Я не меняла заказа, господин Ким. Возможно, это просто опечатка? Такое иногда случается, даже в лучших типографиях.
— Возможно, — Тэхён кивнул. — Не беспокойся. Я сам проверю и передам курьеру. А ты иди домой, Суён. Ты и так задержалась сегодня.
Его взгляд упал на один из конвертов, и имя на нём заставило его задуматься: Чон Чонгук.
Омега поднёс конверт ближе к глазам, пытаясь вспомнить, где он слышал это имя. Оно эхом звучало в его голове.
— Чон Чонгук… Чонгук… — прошептал он, пробуя имя на вкус.
— Что вы сказали, господин Ким? — переспросила Суён, уже стоя у двери.
— А? Нет, ничего, — Тэхён махнул рукой, погружённый в свои мысли. — Ступай.
Когда дверь за ассистенткой закрылась, Тэхён потянулся к своей сумке — изящной вещице из мягкой кожи, которую он купил в Париже, куда они с Юнгхо ездили на рождество. Его пальцы, быстро пробежались по отделениям и выудил оттуда визитную карточку из чёрного пластика с золотым тиснением.
— Точно… зайчик, — прошептал он, и его губы скривились в горькой усмешке. — Что же вы забыли в нашем храме танца?
В голове, как вспышка молнии, мелькнуло воспоминание: истеричная омега и её резкий, визгливый голос, вызывающий скрежет зубовный; и это вульгарное «зайчик», которым она обращалась к своему альфе. Тэхён усмехнулся.
— Видимо, это судьба нам с вами познакомиться, господин Чон Чонгук, — произнёс он вслух, и его голос эхом отразился от стен кабинета. — Хотя я не верю в такие совпадения.
Он не любил хамов и тех, кто, как заявила та омега, может «ноги переломать». Такие люди были для него как дисгармоничные ноты в прекрасной мелодии — они портили всё. Они — не его мир, не его окружение.
— Но как же вы оказались среди приглашённых? И зачем? — задумчиво произнёс Тэхён, вертя визитку в пальцах. — Решили, что здесь можете присмотреть себе очередную пассию? Среди моих танцоров? — в его голосе зазвучала сталь. — Интересно, что вы за фрукт такой, господин Чон.
Сначала Тэхён хотел выяснить, может быть, это просто ошибка, но теперь он решил лично встретиться с этим «зайчиком», посмотреть в глаза и понять, как такой… персонаж оказался в списке приглашённых в его Театр Танца.
— Что ж, господин Чон, — прошептал Тэхён, глядя на визитку, — добро пожаловать на наш вечер.
И он улыбнулся.
***
Чонгук шёл по широкому холлу театра, оглядывался вокруг, с радостью для себя отмечая, что среди гостей есть знакомые лица, и не просто знакомые, а те, кого не так просто встретить на популярных раутах и тусовках. Они были здесь, и это говорило о многом. Да, авторитет семьи Ким был подобен гравитации — он притягивал даже самых недоступных.
Прозвучал второй звонок, мелодичный и настойчивый, гости ручейками потянулись в сторону малого концертного зала. Чонгук слегка отстал, пропуская поток вперёд. Это дало ему возможность рассмотреть само помещение.
Всё вокруг было современным и светлым, без малейшего намёка на вычурность. Стены, покрытые мягкими пастельными тонами, создавали ощущение простора и воздуха. Свет, льющийся из огромных окон, играл на полированных поверхностях, создавая иллюзию движения даже в неподвижных предметах. «Словно застывший танец», — подумал Чонгук.
— Гуки? — голос Ёнсу, резкий и неуместный в этой атмосфере, вырвал Чона из его размышлений. — Что ты здесь делаешь? Ты же искусство ненавидишь!
Омега выглядела соответственно мероприятию. Её платье, несомненно, было от именитого дизайнера, и оно выглядело так, словно она пыталась затмить само искусство вокруг. Особенно выделялось огромное боа, оно казалось излишне вычурным, как и её ярко-красные губы — два мазка алой краски на фарфоровой кукле.
— Насколько я помню, ты тоже, — ответил Чонгук, стараясь сохранять спокойствие.
— Меня родители заставили пойти с ними, — фыркнула Ёнсу, и её голос звучал так, будто она делала им огромное одолжение. — Сказали, надо развеять мою печаль после того, как ты меня бросил. Сама бы я сюда никогда не пришла. Терпеть не могу Кима.
— Которого из них? — спросил Чонгук, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения.
— Да обоих, — отмахнулась Ёнсу, и её лицо исказилось в гримасе отвращения. — Они мерзкие. Один — старик, что заигрался в папика, а второй — уродливая, продажная шлюшка.
Чонгук почувствовал, как его руки сами собой сжимаются в кулаки. Он спрятал их за спину, чтобы не выдать своего гнева.
— Ты с ними знакома? — его голос был тих, но в нём уже звенела сталь.
— Юнгхо я знаю, — она пожала плечами, будто это было чем-то незначительным. — А его мужа не видела. Альфа не берёт его на светские мероприятия.
«Потому что он слишком хорош для таких, как ты», — подумал Чонгук, но вслух сказал:
— С чего тогда такие выводы о нём?
— Гуки, я тебя прошу, — Ёнсу закатила глаза, и этот жест был полон такого высокомерия, что Чонгуку захотелось отшатнуться. — Всем известно, что в театр идут служить серые мышки. Для ярких омег весь мир сцена.
Она задрала свой носик, покрытый тонким слоем пудры, и стрельнула в его сторону взглядом, который, видимо, должен был соблазнить. Но на Чонгука он подействовал как укус змеи.
— Проводишь меня по старой дружбе? — промурлыкала она, и её рука в атласной перчатке потянулась к его руке.
Чонгук сделал шаг назад и кивнул головой в направлении зала.
— Ступайте вперёд, госпожа Бан Ёнсу.
Ёнсу фыркнула, явно оскорблённая его тоном, и зашагала вперёд, покачивая бёдрами.
Чонгук смотрел ей вслед, и его мысли были далеки от восхищения. «Серая мышь?», — усмехнулся он про себя. — «Нет, милая. Тэхён не такой. Но ты это вряд ли поймёшь».
С этими мыслями он последовал за потоком гостей, чувствуя странное волнение.
***
Концерт вызывал у Чонгука смешанные чувства. Классический балет, современная хореография, контемп — все это было красиво, воздушно и одновременно непонятно. Чонгук старался, он действительно пытался. Его глаза были прикованы к сцене, но мысли блуждали далеко. Он чувствовал себя как рыбак, который вместо рыбы вытащил из моря странную, красивую, но бесполезную для него вещь.
Но затем… О, затем всё изменилось. Свет резко погас, занавес поднялся и
тонкий аромат ночной фиалки, едва уловимый, но отчётливый достиг его ноздрей.
На сцене, в луче софита появилась фигура, и Чонгук понял, что до этого момента он был слеп. Стройный силуэт, облачённый в простой чёрный костюм, двигался по сцене, и каждое его движение было наполнено такой грацией и силой, что дыхание Чонгука перехватило. Это был не просто танец — это была история, рассказанная без слов.
Танцор — словно плыл над сценой. Его руки, длинные и изящные, рисовали в воздухе узоры, которые, казалось, оставляли светящийся след. Ноги, сильные и гибкие, то едва касались пола, то впечатывались в него с силой.
Чонгук не мог оторвать глаз. Он смотрел, как завороженный, чувствуя, что с каждым движением омеги что-то внутри него меняется, перестраивается. Танцор рассказывал историю — историю поиска, потери и, в конце концов, обретения. И Чонгук понимал каждое движение, каждый жест, будто они говорили на одном языке.
Когда танцор замер в финальной позе, зал взорвался аплодисментами. Но Чонгук их не слышал. Он смотрел на того, чья грудь вздымалась от тяжёлого дыхания, чьи глаза блестели ярче всех софитов, и понимал: в этом танце, в этом аромате маттиолы, в этой грации, которая была сильнее любых слов он готов утонуть.
— Благодарю вас, дорогие друзья. — произнес Тэхён в микрофон, что передала ему помощница, забирая огромную охапку букетов.
А Чонгук замер, он узнал этот голос и теперь все сложилось… и он пропал. Пропал окончательно и безвозвратно.
— На этом наш концерт закончен и я приглашаю вас освежится бокальчиком шампанского и пройти в зимний сад, где нас ждет прекрасный ужин. Ещё раз спасибо за тёплый приём.
Он ещё раз поклонился и упорхнул в кулису, где его ждал гордый муж.
****
Юнгхо и Тэхён стояли у выхода в зимний сад, встречая гостей с улыбками, что могли бы растопить даже самое ледяное сердце. Тэхён, облаченный в кремовый костюм, облегающий его фигуру, как вторая кожа, выглядел воплощением грации. Ткань, казалось, была соткана из лунного света и нежных лепестков магнолии. Каждое его движение, даже самое незначительное — поворот головы, легкий наклон корпуса — было исполнено той же завораживающей пластики, что и его танец.
Партнеры Театра, подходя, не скупились на восторженные отзывы. Они говорили о концерте как о чуде, о феерии эмоций и красоты. Но особенно они превозносили завершающий номер. Даже господин Мо, почётный гость своего ученика, известный своей строгостью, прошептал: " Сегодня, мой мальчик, ты танцевал так, будто твое сердце пело», Тэхён не смог сдержать румянца.
— Луна моя, ты вновь растопил сердце нашего старика — произнес тихо Юнгхо.
— Ты знаешь, меня интересует лишь твоё сердце. А господин Мо, он мой преданный поклонник.
— Наверное, это все гости. — произнес Юнгхо оглядывая холл, в его тоне слышалась нотка разочарования, как будто кто-то, кого он ждал, не пришел. — Что ж… пойдем?
— Ты иди, — ответил Тэхён, коснувшись руки мужа. Его пальцы, тонкие и изящные, на мгновение задержались на коже Юнгхо. — Я сейчас поблагодарю труппу, отправлю их в ресторан и присоединюсь. Хорошо?
Юнгхо посмотрел на Тэхёна так, будто хотел впитать каждую черту его лица. Затем, словно в благословении, коснулся губами его лба — нежно, почти невесомо. Этот жест был полон любви, той тихой и глубокой, что не нуждается в громких словах. Потом он развернулся и скрылся за дверями сада.
Тэхён глубоко вздохнул. Воздух, пропитанный ароматами духов и живых цветов, наполнил его легкие. Он уже собирался пойти к артистам, когда…
— Боже, Гуки! Ты не поверишь! — Звонкий голос разрезал воздух, как острие ножа. — Оказывается Ким Тэхён это тот самый омега, что подставился под мою машинку на парковке!
Тэхён резко выдохнул и медленно повернулся. Его взгляд, обычно мягкий и приветливый, сейчас был острым, как лезвие катаны. Он скользнул по лицу девушки, с алыми губами, похожими на раны.
— Напомню, — произнес Тэхён спокойным голосом, — что это вы, госпожа Бан Ёнсу, въехали в мою машину, стоящую на парковке. — Он говорил размеренно, словно читал лекцию, а его взгляд тем временем переместился на мужчину рядом с ней. — Господин Чон? Я верно помню?
Чонгук чувствовал, как земля уходит из-под ног. Воспоминание о том злополучном дне и о строгом голосе омеги в телефоне заставило внутри все клокотать от смеси стыда и странного, необъяснимого волнения.
— Добрый день, господин Ким, — начал он, слегка поклонившись. Его движения были резкими, будто тело не слушалось. — Концерт был великолепен. Я, к сожалению, не знаток, но был поражен.
Альфа поднял голову, и их взгляды с омегой встретились. Черные глаза Чонгука, обычно уверенные и даже немного дерзкие, сейчас были полны чего-то нового, глубокого. Он смотрел на Тэхёна так, словно увидел его впервые… не как танцора на сцене, а как человека, сложного, многогранного, притягательного.
Тэхён тоже не мог отвести взгляд. Его гнев, его раздражение — все это растаяло, как дым. Он видел перед собой альфу, но не того самодовольного мужчину, которого он себе представлял. Он видел глубину, он видел восхищение, он видел… желание?
Ёнсу что-то говорила, её голос звенел, как надоедливый комар, но эти двое словно не слышали. Мир вокруг них замедлился, звуки стали приглушенными. Остались только они — истинные альфа и омега, связанные невидимой нитью судьбы, которая натянулась в это мгновение, когда их взгляды соприкоснулись.
Тэхён почувствовал, как его сердце забилось чаще. Аромат Чонгука окутал его, проникая в каждую пору. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле.
Чонгук тоже молчал. Он был зачарован. Вблизи Тэхён был еще прекраснее — его кожа светилась изнутри, глаза мерцали, как звезды. Альфа чувствовал, как его внутренний зверь беспокойно ворочается, требуя: «Мой. Он должен быть моим.»
Но тут Тэхён моргнул, и чары рассеялись. Он сделал шаг назад, словно пытаясь вырваться из магнетического поля Чонгука.
— Спасибо за ваши слова, господин Чон, — произнес он. Его голос был мягким, но в нем слышалась дрожь. — Надеюсь, вы и ваша дама так же насладитесь ужином. Прошу меня извинить, меня ждут.
И он, развернувшись зашагал прочь.
— Что за неуважительное поведение! — возмутилась Ёнсу. — Гуки… ?
Но альфа, не обращая внимания ни на кого вокруг, шёл следом за омегой.