Часть 13
Это утро не было добрым. И не злым. Оно просто было. Тяжелое, как сырой песок, оседающий на одежде после дождя. Воздух, который обычно пах морской солью и смолой хвойных деревьев, сегодня отдавал горьким, едким дымом шоколадных сигарет. Одежда Шайбаковой была стиранной, но помятой, как и её состояние. Лагерь ещё спал — густая, непроглядная тишина, нарушаемая лишь далёким плеском волн.
Девушка взяла телефон. 5:40 утра. Вчера она уснула раньше девяти вечера, как ребёнок, которого уложили спать после долгого дня. Странное чувство. Обычно Адель всегда была в центре внимания — любимица, душа компании, та, кто умеет заводить толпу. А сегодня... сегодня она впервые за свои двадцать смен почувствовала себя просто ребёнком. Здесь, за тысячи километров от дома, совершенно одна, с этой давящей пустотой внутри и отчаянным желанием уснуть, как раньше, на своей кровати, в своей комнате. Наверное, вот почему дети не любят лагеря. Потому что здесь тебе приходится сталкиваться с собой настоящим, без привычной брони, даже порой в самых некомфортных условиях, с людьми, которых ты просто хочешь поскорее забыть.
*
День выдался аномально жарким. Солнце пекло нещадно, даже воздух казался густым и вялым. Адель натянула топ и самые короткие шорты, какие только нашлись в рюкзаке, и вышла в коридор. Тишина. Явно все ещё отходили от вчерашней дискотеки. В такие моменты хочется просто выдохнуть — изо всех сил, чтобы из лёгких вышли все эти невысказанные слова, все обиды, вся эта горечь. Она попробовала. Получилось не особо.
Шайбакова уставилась в окно. Море лениво накатывало на берег, какие-то работники что-то делали возле лодок. Никуда не хотелось идти, ничего не хотелось делать. Она чувствовала себя потерянной. И тут её осенило. Ваня. Он же, наверное, уже давно на пробежке. Они же спортсмены, им нельзя спать до полудня.
«Мне туда нельзя, — подумала Адель, — но кто мне запретит?»
Накинув на плечи худи, она натянула капюшон, чтобы он почти полностью закрывал лицо, и почти бегом направилась в сторону домиков спортсменов.
Мимо девушки, двигаясь легко и почти бесшумно, прошёл Матвей. Его светлые, словно выгоревшие на солнце волосы, мягко падали на лоб, а в голубых глазах читалось легкое, застенчивое любопытство. Он не выглядел надменным или вызывающим, скорее... умиротворенным.
— Ой, привет, — его голос был тихим и мягким, почти нежным. Он замедлил шаг, не перегораживая путь Адель. — Ты что, уже не спишь? И куда так торопишься? Мне Вика сказала, что ты вчера расстроенной была.
Шайбакова почувствовала, как привычный приступ злости, готовый сорваться с губ, споткнулся о его неожиданную мягкость. Это раздражало её еще больше. Как он смеет быть таким... понимающим? Таким нежным, когда ей хочется крушить всё вокруг?
— Домой, — огрызнулась Адель, стараясь, чтобы её голос не дрожал. — Как думаешь, дойду?
Она прошла мимо него, не задев плечом, чувствуя, как его взгляд мягко провожает её. Он выглядел таким нежным, почти хрупким в своей солнечности, и это вызывало в ней еще большую, иррациональную злость. Как будто его спокойствие было несправедливым на фоне её внутренней бури.
Девушка ускорила шаг, направляясь к заветному домику. И даже в этом состоянии, в этой апатии, она почувствовала, как скучает по Ване. Решила написать ему.
Адель (06:00): Спишь?
Ваня (06:01): Нет, конечно! Мы спортсмены в такое время не спим! Ты чего так рано?
Адель (06:02): Просто... не спится. Чего не спите?
Ваня (06:03): Курим за корпусом, а ты что, к нам?
Адель (06:04): Какой ты зоркий, Ванька. Ну да, я. Сигареткой не угостишь?
Ваня (06:05): Спрашиваешь еще! Лети быстрее!
Улыбка, первая настоящая за последние сутки, сама собой появилась на лице Шайбаковой. Может быть, это утро и не будет добрым, но оно уже не будет пустым.
*
И вот Адель, стоит в толпе парней за их корпусом. Утреннее солнце уже успело пригреть, и воздух вокруг наполнялся мальчишеским гомоном, смехом и... ароматом сигарет. Ей протянули одну. Ментоловую. «Заглушает всё», — заверили её, и она, пожав плечами, приняла её. Это были те самые сигареты, которые она когда-то пробовала в пятнадцать, когда ошивалась с «плохой компанией» в питерских дворах. Сейчас это казалось такой далекой, почти забытой жизнью.
Парни были на удивление дружелюбны. Они крутили кудри Адель, смеялись над её шутками, делали комплименты, от которых не хотелось краснеть, а хотелось просто улыбаться. Это было странно — она, привыкшая к толпам поклонников, вдруг ощутила совершенно иной мужской интерес. Не тот, что требовал, а тот, что дарил.
«Почему они так расслаблены?» — мелькнула мысль. «Где их злой тренер?»
Оказалось, у них внезапный выходной — тренер уехал, а к ребятам приехали родители. Праздник, одним словом. После основательного «курения», которое, к её удивлению, не оставило неприятного запаха, каждый из парней взял по паре мятных жвачек. «Магические», — уверяли они. И действительно, после тщательного пережёвывания жвачки у Адель словно исчезла вся горечь и резкость утреннего настроения.
— Ты к себе? — предложил один из них, широко улыбаясь. — Погнали с нами. Ещё рано. Мы тебя завтраком накормим. У нас мамы такие крутые, они будут рады тебе!
Она не собиралась, но что-то в их искренности, в простоте и открытости, подкупило. И, конечно, перспектива вкусного завтрака после вчерашнего унизительного ужина сыграла свою роль.
— Погнали, — сказала Адель, удивляясь тому, как легко это прозвучало.
Их корпус оказался настоящим царством. Мамы, собравшиеся вместе, были удивительными женщинами. Они встретили её с такой теплотой, будто она была их собственной дочерью.
— Девочка моя, тебя не обижают эти хулиганы? — спрашивала одна, гладя ей по плечу. — Если что, сразу говори, им будет не поздоровится!
Они накормили её самыми вкусными сырниками и бутербродами, расспрашивали о смене, о том, как она проводит лето. На эти полчаса Адель снова почувствовала себя дома: искренняя забота, вкусная еда, домашние истории пленили её. Но она знала, что не может оставаться там вечно. Наверняка её уже искала Саша.
— Адель! — голос Саши прозвучал издалека. — Ты приходи на сон-час, пожалуйста! Мы пиццу и роллы закажем, ты же любишь? Какие хочешь?
— Ой, да не стоит, — попыталась она вежливо отказаться, но мамы тут же перебили:
— Ну что ты, девочка! Обязательно приходи! Мы тут только этих проглотов и кормим, слышали, что у вас с едой проблемы. Говори, какие роллы и пиццу хочешь!
Она улыбнулась им, чувствуя, как внутри снова просыпается что‑то тёплое.
— Роллы с рыбой, пицца — пепперони или четыре сыра, — ответила она.
Поблагодарив добрых женщин, она поспешила обратно к своим. Отряд уже стоял на улице, ожидая очередного сбора. Она влетела в их гущу, и Саша тут же набросилась с рассказами.
— Адель! Ты не представляешь! Вчера на дискотеке такой скандал был, сегодня, говорят, ещё одна будет, круче!
— Саша, подожди, — перебила она подругу, чувствуя, что её собственная новость важнее любой дискотеки. — У меня есть кое‑что покруче.
Она рассказала им, как провела утро: про сигареты, про парней, про мам, про то, как её накормили, как будто она снова оказалась дома. Во время рассказа она поймала взгляд Вики. Глаза вожатой впервые не цепляли, не заставляли сердце биться быстрее — Вика просто смотрела на неё, как случайный прохожий на Невском. В этом взгляде скользнуло что‑то иное: словно она знала всё — и о вчерашнем, и о сигаретах. Взгляд не был злым, но в нём читалось беспокойство. Ей в этот момент было на всё это... похуй. Впервые за долгое время она почувствовала, что выдохнула.
*
После завтрака и короткой передышки наступило время дневных занятий. Сегодня предстоял мастер‑класс по основам выживания в дикой природе. Старший вожатый, серьёзный и немногословный, пытался увлечь отряд рассказами о палатках, кострах и ориентировании по звёздам, но её мысли витали где‑то далеко, в другой реальности.
Ребята сидели на траве у края леса, солнце припекало особенно сильно. Она рассеянно слушала инструкцию, наблюдая, как в воздухе кружатся пылинки. И вдруг почувствовала чей‑то взгляд. Подняв голову, она увидела Вику. Та стояла чуть в стороне, рядом с Матвеем, который, как обычно, казался воплощением спокойствия и нежности. Они что‑то обсуждали, Вика слегка смеялась над его тихим рассказом, и в её глазах мелькал тот самый тёплый, знакомый огонёк. Их взгляды встретились. На секунду. Взгляд Вики был полон той самой искренности, что Адель видела вчера утром, когда та рассказывала про друга. Он был... добрым. Но для Адель он ничего не значил. Ничего не ёкнуло в груди, не забилось сердце быстрее. Это был просто взгляд. Как будто кто-то смотрел на прохожего. Адель отвела глаза, вернувшись к своим мыслям. Ей вдруг стало до ужаса тоскливо по тому времени, когда такой взгляд Вики означал для неё весь мир. Когда каждое её слово было откровением, а её смех – самой сладкой музыкой. Сейчас это было просто... красиво. Но ничего больше.
Вика, заметив, что Адель отвлеклась, подошла ближе, Матвей последовал за ней.
— Адель, ты как? — её голос был мягким, заботливым. — Всё ещё не выспалась после вчерашнего?
Вика смотрела на неё с той самой легкой обеспокоенностью, которую Адель видела утром. Но та не чувствовала ничего, кроме холодной пустоты.
— Нормально, — Адель постаралась придать голосу как можно больше безразличия. — Просто не выспалась.
— Может, пойдем в тень? Там прохладнее, — предложил Матвей, его голос был таким тихим и нежным, что хотелось заткнуть уши.
— Нет, спасибо, я тут посижу, — ответила Адель, не глядя на него.
Вика с легкой грустью посмотрела на неё, словно не понимая её реакции.
— Ладно, — она мягко прикоснулась к плечу Адель. — Если что, ты знаешь, где нас искать. Мы тут будем, если что.
Вика улыбнулась ей той самой теплой, но теперь уже чужой улыбкой, и они с Матвеем отошли к группе, где обсуждали, как правильно развести костёр. Адель смотрела им вслед, видя, как Матвей что-то тихонько нашептывает Вике на ухо, как та смеётся. И ничего. Ни злости, ни обиды. Только какая-то свинцовая тяжесть в душе. Она скучала. Скучала по тому времени, когда это было «наше», а не «с ним». Скучала по тому, что тепло Вики когда-то грело её, а не обжигало холодом равнодушия.
*
После всех этих душных занятий Адель не выдержала. Когда её отряд лениво потянулся мимо корпуса спортсменов, она, воспользовавшись моментом, когда вожатые отвлеклись на какую-то перепалку в начале строя, просто нырнула в сторону. Одно мгновение — и она уже скрылась за углом, чувствуя, как адреналин колет кончики пальцев.
Внутри корпуса Вани пахло божественно. Запах свежего теста, соевого соуса и горячего сыра буквально сбивал с ног. Адель зашла в их «отрядку» и обомлела: столы ломились от коробок с пиццей и сетов роллов. Мамы парней, увидев её, тут же засуетились.
— Аделька, ну наконец-то! — одна из них, мама Вани, ласково приобняла её за плечи. — Мы уж думали, тебя не отпустили. Садись скорее, всё остынет! Ты такая худенькая, господи, ешь давай за двоих.
Они ели, громко смеялись, обсуждали какую-то чепуху про тренеров и школьные будни. Парни подкладывали ей самые лакомые кусочки, а Адель чувствовала себя в абсолютной безопасности. Здесь не было недомолвок, не было «качелей», не было Вики. Только простая, человеческая теплота.
Позже они с небольшой компанией выбрались на балкон — «проветриться». Ваня стоял рядом, облокотившись на перила, и смотрел на заходящее солнце.
— Слушай, Адель, — он повернулся к ней, — мы вечером, как дискотека начнется, хотим на пляж свалить. Тут неподалеку есть дикое место, там сейчас тишина, мамы костёр обещали. Пойдёшь с нами? На начало заглянем для приличия, а потом — в закат.
Первой мыслью было: «Мне нельзя. Если поймают — исключат». А второй, более громкой и наглой: «Да и плевать». Пусть выгоняют. Пусть отправляют в Питер. Сейчас Адель было настолько всё равно на правила и на то, что скажет руководство, что это безразличие даже пугало.
— Пошли, — она кивнула, откусывая кусок остывшей пепперони. — Я только «за». Хоть развлекусь нормально.
И тут телефон Адель завибрировал в кармане. Телефон в руке Адель завибрировал, и экран светнулся цепочкой коротких сообщений. Она замерла — невольно, как в тот момент, когда кто‑то находит в тебя рану и касается её снова.
> Вика (17:42): Аделька, а ты где?
Ответы ползли лёгкими, почти бессмысленными штрихами — будто она держала дистанцию даже в словах.
> Я (17:43): В комнате.
> Вика (17:43): Не ври.
> Я (17:44): Не вру.
> Вика (17:44): Я стою в твоей комнате, смотрю на твою пустую кровать и понимаю, что девочки тебя очень неумело кроют. Ты где?
Она выдохнула раздражённо: внутри хрупкое спокойствие начало трескаться под давлением простых фраз. Её пальцы медленно печатали, стараясь сохранить равнодушный тон, которым можно было маскировать и горечь, и стыд.
> Я (17:45): Гуляю.
> Вика (17:45): Где?
> Я (17:46): Не знаю.
> Вика (17:46): В смысле — не знаешь?
> Я (17:47): Ну, потерялась, наверное. Территория большая. Я вернусь позже.
Она почувствовала, как в ответном сообщении Вика задержалась над клавиатурой — в статусе висело «печатает...», и это ожидание было зловещим. Словно кто‑то подбирал слова, которые могли бы разобрать её на куски или залатать ранку — неужели первая, неотёсанная версия ещё лучше.
> Вика (17:48): Тебя ничего не смущает в твоем поведении?
> Я (17:49): Ну нет, почему должно? Мне сейчас очень хорошо. Думаю, тебе тоже было неплохо, пока ты зачем‑то не начала меня искать.
Её сарказм был защитой. Ей не хотелось, чтобы кто‑то видел, как на самом деле дрожит голос под маской. Но затем сообщение, которое она боялась увидеть, всплыло почти незаметно — и ударило по телу, как волна кислотой.
> Вика (17:54): Да мы просто хотели позвать тебя гулять. С Матвеем.
Имя вызвало в ней физическую реакцию: тошноту, жар в висках, желание бросить телефон о землю и смотреть, как он тонет. В голове всплывал его солнечный профиль, его мягкий голос — и от каждой детали хотелось отворачиваться.
Она позволила себе короткое, колкое:
> Я (17:55): Жаль.
> Вика (17:55): Что жаль?
> Я (17:56): Что я потерялась. Очень жаль.
Мысль, рождённая между строк, была грубой и едкой: «Жаль, что Матвей до сих пор не потерялся где‑нибудь в тайге». Но это осталося только мыслью — голосом она не стала переходить черту.
Переписка пошла дальше, но уже без циркуляции нормальности — без попыток скрыть правду за шутками.
> Вика (17:57): Так ты пойдешь?
> Я (17:58): Так я же потерялась. Читать не умеешь?
> Вика (17:59): Мы хотим с тобой. Мы тебя подождем.
> Я (18:00): Ну, меня ждать долго. Я очень капитально заблудилась.
> Вика (18:01): Мы ждем. Перед дискотекой надо прогуляться. Жду тебя у твоего корпуса через 20 минут.
Экран погас. Тишина, которая наступила после этого, была плотной и тяжёлой. Адель сжала телефон в ладони, почувствовав, как сердце барабанит где‑то в пазухе. Ей хотелось злиться, хотелось смеяться, хотелось плакать — но прежде всего её охватило чувство неизбежности: слово «ждать» означало, что скоро придётся выйти из укрытия своих уловок и лицемерий и встретиться с тем, что она так долго пыталась прятать.
Она отложила телефон в карман, глубоко вдохнула и попыталась понять, что именно будет легче — встретиться с ними сейчас и сохранить видимость, или не явиться и позволить этой пустоте утонуть в ночи. Ответ не пришёл сразу. Но выбор приблизился: двадцать минут — и шаг, к которому она отчасти уже была готова, стал реальностью. Адель со злостью швырнула телефон обратно в карман и громко выдохнула. Ваня вопросительно поднял бровь, но ничего не сказал.
— Пойду я, — буркнула она парням. — А то там «ищейки» уже по следу пошли.
Она быстро схватила со стола ещё один кусок пиццы, на ходу впихнула его в себя и, помахав на прощание улыбающимся мамам, побрела к своему корпусу. На душе было мутно. Предстоящая прогулка в компании «сладкой парочки» казалась ей изощрённой пыткой, но она знала: если не придёт сейчас, Вика перевернёт весь лагерь.
Ничего. Выдержит. Её сердце сейчас — кусок льда, и никакой Матвей с его нежностью его не растопит.
Скамейка у корпуса казалась выкрашенной в цвет её настроения — серой, блеклой, совершенно непримечательной. Адель сидела, обхватив колени руками, и ждала. Время тянулось мучительно медленно, каждый миг наполнялся ожиданием неприятного. Вот они появились: Вика и Матвей. Он шёл рядом с ней, что‑то тихо рассказывая, а она, как обычно, слушала с той самой мягкой, тёплой улыбкой. Её сердце, которое ещё недавно было ледяным, на секунду сжалось, но тут же вновь окаменело.
— Ну что, потеряшка, нашлась? — подошла ближе Вика, но её взгляд скользнул по Адель, а потом, будто по привычке, обратился к Матвею. — Ты же не сильно её ждал, Матвей?
— Я рад, что она нашлась, — тихо ответил он, и в его голосе не было ни тени иронии. Он просто смотрел на неё с какой‑то доброй печалью.
Они двинулись в сторону побережья. Адель старательно шла чуть позади, надеясь, что Вика заметит и поймёт: ей некомфортно. Но Вика шла рядом с Матвеем, поглощённая их разговором. Она ловила себя на постоянных взглядах в его сторону: его солнечная внешность, мягкий голос, постоянное присутствие рядом с Викой вызывали в ней необъяснимую злость. Он был не просто «другом», он воплощал всё то, чего ей так не хватало — лёгкость, беззаботность, всеобщее расположение. И главное — он занимал место рядом с Викой, место, которое ещё недавно, казалось, принадлежало ей. Вика, казалось, начала что‑то подозревать. Она то и дело оборачивалась, пытаясь поймать взгляд Адель; её улыбка становилась чуть более натянутой. Она пыталась втянуть девушку в разговор, задавала вопросы про занятия, про впечатления от лагеря. Но Адель отвечала односложно, с трудом выдавливая из себя слова. Где‑то глубоко внутри ещё тлели остатки чувств к Вике — те самые, которые ещё вчера могли бы растопить лёд. Сейчас же их будто глушил Матвей, своим вездесущим, нежным присутствием.
Они шли по берегу: море плескалось у ног, солнце клонилось к закату и окрашивало небо в немыслимые цвета. Но Адель не видела красоты — она видела только их двоих и собственную пустоту.
Когда они почти дошли до конца набережной, Вика остановилась. Матвей отошёл чуть в сторону, дав им возможность поговорить.
— Адель, — начала Вика, и в её голосе слышалась растерянность. — Я вот заметила... Ты как‑то странно относишься к Матвею. Он вроде бы ничего тебе не сделал.
Адель пожала плечами, стараясь выглядеть максимально безразличной.
— Да нет, всё нормально. Просто он... ну, такой.
— Такой — какой? — Вика нахмурилась, её добрые глаза смотрели с недоумением. — Мне кажется, он очень хороший парень. Ты же его совсем не знаешь.
— А зачем мне его узнавать? — не выдержала Адель. Злость, которую она долго сдерживала, прорвалась наружу. — Он мне неинтересен, Вик! И вообще почему ты так за него переживаешь? Тебе же не важно, как я себя чувствую, пока ты с ним тусишь.
Вика вздрогнула от слов; она пыталась что‑то сказать, но Адель не стала слушать.
— Мне неинтересно, — отрезала она и, развернувшись, пошла прочь, оставляя Вику стоять на берегу, в окружении заката и своего «хорошего парня».
На ужин Адель не пошла. У неё не было сил смотреть на Вику рядом с ним. Она заперлась в комнате и прокручивала в голове все свои обиды и разочарования. Решив отвлечься, она позвонила парням из отряда Вани.
— Алло, капитан! — раздался бодрый голос в трубке. — Ты где потерялась?
— Уже иду, — ответила Адель, стараясь звучать уверенно. — Только сначала хочу кое‑что уточнить. Вы на дискотеку сегодня идёте?
Парень замялся: — Планировали. Но ты же знаешь, начало — это наше. А потом...
— Мне не начало нужно, — перебила она. — Мне просто хочется быть там. Увидеть вас.
Сказано — сделано. Адель быстро собралась, надела то самое чёрное платье, которое так хвалила Саша, и, выйдя из корпуса, направилась прямо к месту дискотеки. Она решила прийти первой — хотела увидеть их всех прежде, чем они увидят её. Прежде, чем вновь окунуться в мир, где её боль никому не интересна. Зал был ещё полупустой, когда она пришла: светомузыка делала первые робкие вспышки, диджей проверял аппаратуру. Она устроилась в самом углу, откуда был хороший обзор, и ждала — парней, дискотеки, какого‑то решения внутри себя.
Постепенно помещение наполнялось. Девчонки появились первые: Саша бросилась к ней, обнимая и щебеча про новое платье, а взгляд Адель всё время скользил по толпе в поисках знакомых лиц. И вот они — Вика с Матвеем, стоящие чуть в стороне, оживлённо жестикулирующие. Сердце у неё оставалось холодным, но картинка всё равно сжала грудь.
Музыка усилилась, стены зазвучали басом. Она танцевала с подругами, с кем‑то из отряда, пыталась заглушить мысли движением, но всё было напрасно. Как по сценарию, начался медляк. Вика, по наитию, снова стала искать её взглядом; глаза скользнули, нашли — и в этот момент Ваня подошёл к их кругу и протянул руку.
— Адель, потанцуем? — спросил он, и в его глазах горела искренняя, почти детская влюблённость. Она не смогла отказать.
— С удовольствием, — ответила она, и впервые за день улыбка была настоящей.
Она вложила ладонь в его, вышла с ним в центр и отдалась простоте танца. Руки Вани нежно обнимали талию, взгляд его был полон восхищения. Рядом с ним она чувствовала себя защищённой, красивой, желанной — без игр и драм, просто тело у тела, ритм музыки и искренность.
Тем временем Вика, заметив её, отмахнулась от Матвея и, как будто оттолкнув что‑то другое, направилась к выходу. Она увидела Адель, увидела танец с Ваней, увидела её улыбку — и в её взгляде промелькнуло нечто, что Адель не смогла прочесть.
Медляк закончился. Адель отстранилась от Вани, улыбнулась, и на секунду показалось, что всё налаживается. Но её взгляд упал на Вику у края сцены: лицо вожатой было напряжено, в глазах читался гнев — вовсе не направленный на Адель. Вика посмотрела на Матвея, что‑то ему шепнул и, словно не выдержав, резко повернулась и вылетела из зала.
Адель ощутила укол облегчения. Качели, которые казались замершими между ними, снова зашевелились — но теперь в сторону Вики. Вечер опустился на лагерь мягким, бархатным покрывалом. Адель переоделась в удобную одежду, что взяла с собой. Спортсмены собрались у костра, чтобы пожарить зефирки. Дым от костра приятно щекотал ноздри, смешиваясь с запахом моря. Ваня сидел рядом, его рука покоилась на её плече, и это было так спокойно, так правильно. Адель чувствовала себя в безопасности, словно нашла тихую гавань после долгого шторма.
Парни, как всегда, болтали без умолку, смеялись, рассказывали какие-то нелепые истории. А Адель просто сидела, наслаждаясь моментом. Внезапно один из парней, кажется, его звали Лёша, с задумчивым видом посмотрел на неё.
— Адель, а ты знаешь, что Вика психанула и ушла?
Адель вздрогнула.
— Ушла? Куда?
— Ну, вроде как, с Матвеем поругалась. Он её на медляк хотел пригласить, а она его отшила, и потом... в закат ушла, одна. Сказала, что ей надо побыть одной.
Адель ничего не сказала, но внутри что-то ёкнуло. Поругалась? Отшила Матвея? В закат ушла? Картина вырисовывалась весьма интригующая. Ваня, заметив её напряжение, крепче обнял её за плечи.
— Ты как, Адель? Всё нормально? — его голос был полон заботы.
— Всё отлично, — Адель улыбнулась ему, стараясь, чтобы улыбка выглядела искренней. — Просто задумалась.
Они продолжали жарить зефирки, а Адель, устроившись рядом с Ваней, чувствовала себя, как никогда, хорошо. Впервые за долгое время она ощущала полноту жизни, отсутствие тревоги и какой-то странный, но приятный покой. Казалось, здесь её любили, не было никаких Матвеев и других, лишних персон.
*
Ночь наступила незаметно. Адель, как и договаривались, осталась ночевать в корпусе спортсменов. Ваня любезно уступил ей свою кровать, а сам перебрался на соседнюю. В темноте, слыша ровное дыхание парней, Адель чувствовала себя странно спокойно. Никаких качелей, никакого опустошения. Просто тишина. И, кажется, впервые за долгое время, она смогла уснуть без мыслей о ком-то другом. Она уснула мгновенно, провалившись в объятия Морфея, словно в родное кресло.
А где-то там, у берега моря, под бездонным звёздным небом, сидела Вика. Закат, который она так стремительно покинула, уже давно сменился ночью. Её сердце сжималось от странной смеси чувств: грусти, гнева, разочарования. Она думала о том, что пошло не так. О том, почему её искреннее желание сделать приятное Адель обернулось таким холодным отказом. Её нежный, заботливый взгляд, которым она провожала Адель с Ваней, казался теперь насмешкой самой себе. Она хотела вызвать у Адель прежние чувства, хотела вернуть ту связь, что была между ними, но вместо этого получила лишь ледяное безразличие. А её собственный друг, Матвей, который казался таким понимающим, теперь вызывал лишь раздражение. Она послала его, ушла одна, чтобы разобраться в себе, в своих чувствах. И сейчас, глядя на тёмную, безмолвную гладь моря, она чувствовала себя такой же потерянной и одинокой, как и та девочка, которую она когда-то так сильно хотела защитить.