7. Аоран Левин.
Эмили впервые увидела его в карантинном секторе. Не в лаборатории. Не в блоке иммунных.
А там, куда редко спускались сотрудники с её уровнем доступа.
Его звали Аарон Левин. Не объект.
Не номер. Аарон Левин — 42 года, бывший эпидемиолог и один из ранних разработчиков протоколов ПОРОКа. Высокий, худой, с рано поседевшими тёмными волосами и впалыми скулами. Болезнь истощила его тело, но не разум — взгляд остаётся ясным, внимательным, почти пугающе спокойным. Он не сломлен безумием Вспышки. Он сломлен осознанием. Теперь он — носитель прогрессирующей стадии Вспышки. Не иммунный. Но редкий случай: его организм демонстрировал частичную адаптацию. Она открыла его досье случайно. Именно случайно — в этом и была проблема. Он числился в списке «неприоритетных».
Паллиативное наблюдение. Когда она вошла в его изолятор, он уже знал, кто она.
— Вы из иммунного блока. - сказал он хрипло, но с ясным взглядом. — Вас видно по походке.
Она не ответила на провокацию.
— Я изучаю перекрёстные реакции.
— Вы изучаете тех, кто может вас спасти. - поправил он спокойно. — А я — просто статистика.
Она проверила его показатели. Пульс нестабилен. Температура скачет. Но глаза — абсолютно ясные.
— Вы понимаете, что происходит? - спросила она.
— Конечно. Я же помогал писать первые протоколы.
Её рука замерла.
— Что?
Он усмехнулся — устало, без горечи.
— Мы тогда верили, что контролируем процесс. Что если собрать достаточно данных, можно вычислить спасение. - Он закашлялся. — А потом появились иммунные. И всё стало проще. Удобнее.
— Их иммунитет — реальный шанс. - сказала она.
— Да. - кивнул он. — Вопрос в другом.
Он посмотрел прямо на неё.
— А если лекарство невозможно?
Тишина.
— Невозможно? О чем вы? - переспросила она.
— Вирус адаптируется быстрее, чем мы. Вы видели динамику мутаций?
Она видела.тНо отчёты формулировались иначе. Перспективы сохраняются. Вероятность успеха — 38%.
— Даже если шанс низкий. - сказала она твёрже, — мы обязаны пытаться.
— Конечно обязаны. - мягко согласился он. — Но есть разница между попыткой и фанатизмом.
Он медленно вдохнул.
— Если вы строите спасение на боли детей… вы должны быть уверены, что оно существует.
Она не ответила. Он закрыл глаза.
— Я не прошу вас бросать проект. Я прошу вас задать правильный вопрос.
Когда она вышла из изолятора, ей казалось, что воздух стал тяжелее.
Вечером Тереза уже ждала её в квартире. Девушка держала в руках планшет с новыми моделями мутаций.
— Ты была в карантинном секторе. - сказала она без обвинения.
— Да.
— Зачем?
— Посмотреть на тех, кто не иммунен.
Пауза.
— Это ничего не меняет, Эм.
— Он помогал создавать протоколы.
— И?
— Он сомневается, что лекарство возможно.
Тереза резко выдохнула.
— Больные всегда сомневаются.
— Он учёный.
— Он умирает.
Тишина.
— Если мы позволим себе поверить, что это бессмысленно. - продолжила Тереза. — Всё рухнет. Ты это понимаешь?
— А если всё и так рухнет?
Тереза подошла ближе.
— Ты из-за него сомневаешься? Из-за одного пациента?
— Нет.
— Тогда из-за кого?
Эмили не ответила. Тереза поняла.
— Ты думаешь о нём.
— Я думаю о цене.
— Цена всегда есть.
— А если результата нет?
Тереза смотрела на неё долго.
— Если лекарства не будет. - тихо сказала она, — я не переживу осознание, что всё было напрасно.
В её голосе не было холодной логики.
Только страх. И Эмили вдруг поняла:
Тереза держится за проект не из жестокости. А из ужаса. Если признать, что спасения нет — значит, всё это действительно бессмысленно.
На следующий день она увидела изменения в графике Минхо. Он стабилизировался. Слишком стабилизировался. Импульсы шли — но реакция стала ровной. Контролируемой. Он начал экономить энергию. Во время процедур он дышал медленно, глубоко. Снижая пиковые скачки.
Во время транспортировки — не сопротивлялся. Не тратил силы. Он стал наблюдать. Она поняла это, когда он впервые не посмотрел на неё. Не искал реакции. Он что-то планировал.
Когда она подошла ближе к стеклу после завершения цикла, он тихо сказал:
— Сколько процентов сейчас?
Она замерла.
— Чего?
— Шанс на успех.
Она не ответила. Он усмехнулся.
— Значит, меньше, чем раньше.
Он знает. Он не слышал разговор с Аароном. Но он видел сомнение в её глазах.
— Луна, - сказал он спокойно, — если ты перестанешь верить, не говори им. Они используют это против тебя.
Она почувствовала, как внутри всё сжимается.
— Я не перестала верить.
Он смотрел слишком внимательно.
— Хорошо.
Но в его взгляде читалось другое. Он начал копить силы. Потому что если их спор — между ней и Терезой — станет расколом, система станет жёстче. А когда система становится жёстче — выживает тот, кто готов бежать.
Поздно ночью Эмили сидела перед экранами мутационных моделей. Цифры менялись медленно. Почти незаметно. Но они падали. В голове звучали слова Аарона.
Если лекарство невозможно…
И голос Терезы:
Если мы не доведём это до конца, всё было зря.
А за стеклом, в другом блоке, Минхо медленно восстанавливал силы. Не из отчаяния. Из расчёта. И Эмили вдруг поняла страшное:
Если лекарство действительно не существует — тогда побег будет не предательством.
А единственным честным и возможным решением.