20
Нугзар проснулся.
Но это не было пробуждением в том смысле,в каком он знал его раньше: от мягкого света за окном,от запаха кофе,от прикосновения тёплой руки к плечу.Это было возникновение из ничего.Из абсолютной,беспросветной,всепоглощающей темноты.Не в той,что бывает в самой глухой ночи,когда глаза постепенно различают смутные очертания шкафа,полосы света из-под двери или синеву экрана телефона.Нет.Это была иная тьма.Глухая.Глубинная.Плотная,как чёрная шерсть,заткнувшая уши,залепившая глаза,заполнившая лёгкие.Казалось,сама его голова превратилась в светонепроницаемый мешок,натянутый на весь мир,и внутри этого мешка не было ничего,кроме него самого и немого вопрошания: «Я есть?»
Он открыл глаза,но ничего не изменилось.Закрыл - результат тот же.Не было разницы между веками,поднятыми или опущенными.Не было ощущения тела - ни тяжести,ни лёгкости,ни боли,ни холода,ни тепла.Даже голова,в которую всего час (минуту? год?) назад вонзилась арматура,не подавала сигналов.Пустота.Полная,абсолютная.Как будто с него не просто сняли кожу,а аккуратно извлекли всю нервную систему,все рецепторы,оставив голое,немое сознание,парящее в небытии.
"Я мёртв?" - промелькнула мысль,лишённая даже оттенка страха.
И тогда Херейд сделал шаг.Не потому что решил,а потому что в этой пустоте действие,любое действие,было единственным доказательством существования.Под ногой,вернее,под тем,что он ощутил как подошву,послышалось шуршание.Звук был настолько реальным,тактильным,что тьма вокруг как бы дрогнула,потеряла свою абсолютную плотность.
Второй шаг.Третий.И тьма начала редеть.Не от света,а будто изнутри неё самой проступала некая структура.Словно чёрная плёнка,натянутая на его восприятие,начала медленно,с неприятным шелковым звуком,разрываться.Перед ним проступила дорожка.Узкая,едва в ширину его ступни,неровная,будто её не проложили,а выдолбили в сплошной черноте чьими-то нетерпеливыми,грубыми пальцами.Она уходила вперёд,в неясную даль.Он посмотрел на себя - он был гол.Кожа в этом призрачном,рассеянном свете казалась мертвенно-бледной,чуждой.Кудрявый не чувствовал ни стыда,ни холода.Только оглушающую отчуждённость от самого себя,как будто смотрел на манекен,на котором когда-то носил его лицо и шрамы.
Оглянуться? За спиной не было ничего.Тот самый глухой вакуум,из которого он вышагнул.Не стена,не пропасть - отрицание пространства.Путь был только вперёд.
Парень пошёл.Не от желания,не от надежды.От того,что идти - былоединственной доступной формой бытия.Его грудь была пуста.Казалось,кто-то аккуратно извлёк оттуда сердце,лёгкие,всё горячее и трепетное,оставив лишь холодную,анатомическую полость,в которой гулял только ветер непонимания.
Дорожка вилась,петляла,но вела к свету.Он был мягким,без теней.По мере приближения юноша почувствовал не тепло,а... тишину.
И он увидел её.
Наташа.
Она стояла на краю невысокого,плавного холма,залитого тем самым матовым светом.Голая,как и он.Но её нагота не была уязвимой или стыдной.Она была... естественной.Окончательной.Её кожа светилась изнутри тем тёплым,перламутровым светом,которого не касалась окружающая дымчатая мгла.Длинные волосы спадали на плечи и спину,не шелохнувшись в безветрии.Она смотрела вдаль,и её профиль,знакомый до каждой родинки,до изгиба ресниц,вызвал в его пустой груди такое жгучее,невыносимое чувство,что он физически задрожал.Это была та самая Наташа из самых сокровенных его воспоминаний - из тех ночей,когда она,прижавшись к его груди,шептала что-то неразборчивое и смешное,а он,обнимая её,думал с горькой яростью счастливого человека,что ради этого шепота,ради этой теплоты под его ладонью,он готов разобрать мир по кирпичикам и собрать заново.
- Наташа... - выдохнул Гибадуллин
Девушка не обернулась.Он сделал шаг на холм,потом другой,приблизился почти вплотную.И тогда она медленно подняла глаза.Подняла и посмотрела.Сквозь.Сквозь него,в точку где-то за его спиной.Её глаза были ясны,чисты и... пусты.В них не было ни узнавания,ни страха,ни любви.В них было лишь безмятежное наблюдение за чем-то,чего он не видел.Нугзар был для неё прозрачен.Невидим.Призрак.Тень,которая забыла,как быть плотной,и теперь бесцельно витала у границ чужого рая.
Он,затаив дыхание,которого не чувствовал,поднял руку.Его пальцы потянулись к её щеке,к тому месту,где у неё была ямочка,когда она улыбалась.Херейд хотел прикоснуться.Ощутить хоть крупицу той реальности,что излучала она.
Его кончики пальцев были в сантиметре от её кожи.
И мир хлопнул.
Не с грохотом,а с мягким звуком,каким лопается огромный мыльный пузырь или разбухшая от воды бумага.Звуком разрыва плёнки.
Холм,свет,Наташа - всё исчезло,рассыпалось на мириады мерцающих пылинок.
А потом тьма не просто вернулась.Она взорвалась.Разорвалась изнутри на тысячи,на миллионы острых,сверкающих осколков.И каждый осколок,вращаясь,разрастался,превращался в картину.Не в изображение на экране.В полноценную,объёмную,осязаемую реальность,которая обрушивалась на него со всей силой гравитации,давя на сознание,на память,на ту самую пустую грудь.
Парень видит ЗАГС.Он стоит в костюме.У него трясутся руки.Рядом Наташа.В платье,белом.Она смотрит на него,и её глаза смеются тем самым смущённым,безудержно счастливым смехом,который был только у неё.Он чувствует,как её пальцы,холодные от волнения,вплетаются в его.На их запястья повязывают ленту - синюю,его,и алую,её.Ленты связывают в один тугой,нерасторжимый узел.Он слышит голос регистратора,глухой,как из трубы,и свой собственный хриплый «да».Он видит,как Лазарева прижимается к нему,пряча смеющееся лицо в его лацкан,и он чувствует запах её духов
Он входит в квартиру.Не в свою старую,потрёпанную,а в светлую,с высокими потолками,пахнущую свежей краской и корицей.На стенах их общие фотографии.На диване плед,который она связала,вечно путав петли.И дети.Дети.Трое.Девочка,лет шести,с его тёмными,серьёзными глазами и её светлыми волосами,бежит к нему,размахивая листом бумаги.
- Папа,смотри! - её голосок звонкий,как колокольчик.На рисунке был корявый человечек с огромным,алым сердцем на груди.«Мой папа», - написано сверху корявыми буквами.
Мальчик постарше с гиканьем носится по комнате,размахивая картонным мечом,воображая себя богатырём.А самый маленький,пухлый карапуз,только-только начавший ходить,топает к нему,цепляясь за его брюки,и,добравшись,бесцеремонно влезает на колени,чтобы уткнуться влажным носиком в его грудь.Доверие этого жеста,это абсолютное,безоговорочное «ты моя крепость» обжигает его сильнее любого удара.
И Наташа.Она подходит сзади,обнимает его за шею,кладёт щёку ему на макушку.Её руки,тёплые и нежные,касаются его щёк.
- Домой,Нугзар... - шепчет она ему в ухо. - Наконец-то домой.
Слово «домой» висит в воздухе,сладкое и тяжёлое,как спелый плод.
И ломается.
Со звуком ломающейся на две части берцовой кости
Свет гаснет не постепенно,а словно кто-то выдёргивает вилку из розетки.Звуки не затихают,а рвутся.Картина не растворяется - её смывает чёрной,густой волной.
И он оказывается здесь.
В холодном,казённом помещении.Пахнет формалином,воском и тлением.Перед ним гроб.Простой,полированный,дубовый.И в этом гробу лежит он
Его собственное тело.Но не живое,не спящее.Мёртвое.Безнадёжно,окончательно мёртвое.Лицо знакомое до боли,но теперь оно - маска,слепок с последнего,самого усталого выражения.Грудь проткнута.Не ножом,не пулей.Толстым,ржавым,словно от арматуры,металлическим штырём.Он вогнан прямо под левую ключицу,туда,где должно биться сердце,и выходит сзади,разворотив спину.Дыра ровная,с обожжёнными,запечёнными краями,будто штырь вгоняли медленно,с огромным давлением,не для убийства,а для пригвождения.Для демонстрации.И лоб.На лбу аккуратное,круглое отверстие.Выход пули.Маленький,почти изящный вход сзади и вот этот развёрнутый кратер спереди.Обожжённая кожа,чёрная по краям.
Гибадуллин даже мёртвым выглядит не ушедшим,а добитым.Окончательно.Как будто он тащил на себе неподъёмный груз,споткнулся,упал,и его ещё и придавили этим самым грузом,чтобы не встал.
Возле гроба,обхватив его полированный край пальцами,белыми от напряжения,стоит Наташа.Та же.Но теперь её сияние погасло.Лицо серое,землистое,будто вся кровь,все соки из неё высосали за одну ночь.Глаза огромные,сухие,потому что слёзы,кажется,закончились.Она держит его руку и подносит её к губам.Её губы,потрескавшиеся,шепчут что-то беззвучное,потом она целует его неподвижные пальцы,один за другим,с какой-то жуткой,методичной нежностью.
- Вернись... - наконец вырывается шёпот. - Пожалуйста,Нугз... вернись... Я не могу... Я не...
Дети стоят рядом,притихшие.Старший мальчик,тот самый богатырь,прижимает к груди тот самый рисунок с алым сердцем.Бумага смята.Девочка не плачет.Она просто смотрит на отца в гробу.Её губы мелко-мелко дрожат,будто она пытается понять непонятную страшную формулу.Малыш,тот,что забирался на колени,стоит,уцепившись за складку платья матери,и смотрит на папу большими, недоумевающими глазами: почему папа спит в этом красивом ящике и не просыпается?
Херейд хочет закричать.Издать любой звук,чтобы они услышали,чтобы это кошмарное шествие остановилось.Но его горло - не его горло.Его голос - не его голос.Он призрак на собственных похоронах,и правила этой игры не позволяют ему вмешаться.
И тогда,из темноты за спинами скорбящих,появляется он.
Миша.
Он подходит медленно,чинно,как и полагается старому другу.Останавливается у изголовья гроба.Смотрит на лицо Гибадуллина.И его собственное лицо... оно не выражает горя.Оно выражает что-то другое.Глубокую,ледяную сосредоточенность.Расчёт.И затем,очень медленно,уголки его губ поднимаются.Не в широкой, эдружеской улыбке.В тонкой,едва заметной,кривой усмешке.Улыбке не человека,а хищника,убедившегося,что добыча не поднимется.Улыбке тени,которая только что заняла место,освобождённое светом.Он смотрит на тело Нугзара,и в его взгляде - удовлетворение мастера,завершившего грязную,но необходимую работу.
И Нугзар понимает.
Вспышки,обрывки,куски мозаики сходятся в чёткую,ясную,чудовищную картину.
Это не сон.Не галлюцинация удара.Не бред умирающего мозга.
Это будущее.Возможное будущее.То,что станет,если всё пойдёт так,как уже начало идти.Предупреждение,выжженное на самой его душе.
Он видит цепь.Он,Нугзар,становится слишком ненадёжным звеном.Слишком независимым.Слишком много знающим.Слишком привязанным к «мирной» жизни,к Наташе.Для таких,как Павел и Саша,а главное - для такого,как Миша,мечтающего подняться по их лестнице, - он помеха.Риск.«Мешающий человек».И Миша,с его горячим,но абсолютно беспринципным характером,сделает то,что сделает всегда: устранит помеху.Хладнокровно.Эффективно.Возможно,даже с чьей-то подачи,а возможно,по своей инициативе,чтобы выслужиться.Эта смерть не случайность в драке.Это спланированное убийство.Удар арматурой по голове,чтобы обездвижить.А потом... потом этот штырь.И та самая пуля в лоб, для верности.Или наоборот.Неважно.
Он видит,как Миша,отвернувшись от гроба,почти незаметно вытирает ладонь о брючину,счищая невидимую кровь с костяшек,и уходит в темноту коридора,даже не оглянувшись на разрушенную им семью.Дело сделано.Путь свободен.
Нугзар чувствует,как мир вокруг него,этот мир видений,начинает рушиться окончательно.Картины мелькают,как кадры на перемотке,каждая - удар по сознанию:
Он,лежащий в грязи склада,кровь тёплой струйкой по виску.
Он и Даня,бегущие под вой сирен через гаражи,лица перекошены ужасом.
Он,кричащий на Эда в душном подвале,ломая кулаком ящик: «Так дальше нельзя! Кончай это!»
Он,закрывающий собой Наташу в тёмном переулке,принимая удар ножом,предназначенный ей.
Он,умирающий где-то в грязном подъезде,глядя в потолок и понимая со страшной ясностью: всё,что он делал,все его попытки выбраться,спасти,защитить были неверны с самого начала.Не так.Не тем путём.
И корень всего не в Павле,не в Саше.В Мише.В его необузданной жажде значимости,которую он готов утолить любой ценой.В том,что Нугзар видел эту жажду,но отводил глаза,списывая на «горячий характер друга».Не остановил вовремя.Не пресёк..Не сделал того,что должен был сделать.
Но самое страшное,самое невыносимое в этом калейдоскопе ужаса не Миша с его предательской ухмылкой.Даже не его собственная,жестокая смерть.
Самое страшное - это Наташа.
Наташа,у которой навсегда погас свет в глазах.
Наташа,чьи руки будут трястись ещё долгие годы,когда она будет пытаться застегнуть пуговицы на одежде детей.
Её тихие,безутешные ночи.
Её жизнь,превращённая в долгое,медленное умирание у могилы.
Дети.Девочка,которая больше не нарисует сердце на груди у папы.Мальчик,который будет искать отца в каждом встречном мужчине.Малыш,который так и не узнает,каково это - быть обнятым этими сильными руками.
Он стоит посреди окончательно рассыпающейся черноты,и в его пустой груди,на месте отсутствующего сердца,загорается новый,чужой,ледяной орган.Орган знания.Понимания.
Если он выживет.Если он сейчас вырвется отсюда,назад,в то тело,что истекает кровью на складе, - у него будет выбор.
Убить Мишу.Сейчас,завтра,при первой возможности.Это было бы просто.Логично.Справедливо,по меркам того мира.Разбить ему череп,как тот чуть не разбил его.Перерезать горло.Стрельнуть в спину.
Потом добраться до Саши.До Павла.Сжечь эту пирамиду из грязи и страха дотла.
Это был бы прямой путь.Путь мести.Путь,который он инстинктивно чувствовал мышцами,готовыми к удару.
Но он не может.
Почему?
Потому что,сделав это - даже одного Мишу, - он навсегда убьёт в себе того человека,которого любила Наташа.Он станет точной копией тех,кого ненавидел.Хладнокровным убийцей.Судиёй и палачом в одном лице.Его руки навсегда будут пахнуть не её волосами,а чужим страхом и кровью.И тогда Наташа потеряет его даже быстрее,чем от пули Миши.Она потеряет его душу.Увидит в его глазах ту же самую тень,что он только что видел в глазах Миши у своего гроба.И отшатнется.Навсегда.Его победа станет его окончательным поражением.Он спасёт её жизнь,возможно,но убьёт её любовь,её веру,её мир.
Это знание обжигает его сильнее любого видения.Это тупик.Ловушка,из которой,кажется,нет выхода.
Тьма вокруг сгущается вновь,но теперь она не пустая.Она полна отзвуков детского плача,запаха формалина и холодного металла.И посреди неё остаётся лишь одна деталь - тонкая,едва заметная песчаная дорожка,по которой он пришёл.Только теперь на её бледной поверхности виден след.Не его след.Тонкая,прерывистая ниточка.Алого цвета.Кровь.Его кровь.Она тянется от сюда,из этого небытия,назад,в ту сторону,откуда он пришёл.
В реальность.
В тело,которое в этот самый момент, на холодном бетоне заброшенного склада,балансирует на самой острой грани между жизнью и смертью,слушая,как где-то совсем рядом друзья кричат,спорят и пытаются его спасти,сами того не зная,что спасают не просто друга,а человека,который только что заглянул в бездну будущего и увидел там всю цену своего следующего шага.
Дорожка зовёт.Кровь на ней словно путеводная нить Ариадны,ведущая не из лабиринта,а обратно в него.Но теперь с картой в руках.Со страшным,невыносимым знанием.
И он понимает, что должен выбрать.Не между жизнью и смертью.Между двумя жизнями.Между двумя смертями.
Он делает шаг.По своей собственной крови.Назад.К боли.К борьбе.К невозможному выбору,который ему теперь предстоит найти.