3. Правда страшней всего
Утро наступило слишком быстро.
Эллисон не помнила, когда именно уснула. Кажется, это произошло где-то между счётом его вдохов и попыткой убедить себя, что всё ещё можно исправить. Но когда она открыла глаза, первое, что она сделала — посмотрела на своего отца. Беллами был на месте. Он сидел у стены, спиной к разбитому окну. Сквозь него в помещение пробивался тусклый серый свет. Пыль медленно кружилась в воздухе, будто время здесь двигалось иначе — медленнее, осторожнее. Он не спал. Его голова была опущена, плечи напряжены. Руки лежали на коленях, сжатые в кулаки. Эллисон не сразу поняла, что её разбудило. А потом услышала тихое, прерывистое дыхание. Слишком тяжёлое для спокойного сна. Слишком неровное для обычной усталости.
— Пап?.. — её голос прозвучал почти шёпотом.
Беллами вздрогнул. Не сильно, но достаточно, чтобы это заметить. Он поднял голову и сразу попытался улыбнуться.
— Ты уже проснулась.
Эта улыбка была неправильной. Не той, к которой она привыкла. В ней не было тепла, только усилие. Эллисон медленно села, не отрывая от него взгляда.
— Ты… как себя чувствуешь?
Он отвёл глаза.
— Нормально.
Слишком быстро, слишком коротко, слишком… неправдоподобно. Она почувствовала, как внутри поднимается холодное, липкое чувство.
— Ты не спал.
— Спал, — ответил он, вставая.
Слишком резко. Его повело в сторону, и он резко упёрся рукой в стену. Это длилось всего секунду, но для Эллисон этого было достаточно.
— Пап.
Он уже выпрямился.
— Нам нужно идти.
Он не посмотрел на неё и это было хуже всего.
Они вышли на улицу, когда небо только начинало светлеть. Город был пуст. Разрушенные здания, выбитые окна, перевёрнутые машины — всё выглядело так, будто жизнь отсюда ушла давно и больше не собиралась возвращаться. Только ветер остался. Он гулял по улицам, поднимая пыль и обрывки бумаги. Иногда где-то скрипел металл, иногда хлопала незакрытая дверь и каждый звук заставлял Эллисон вздрагивать. Раньше она привыкала быстрее. Теперь — нет. Она шла рядом с отцом и смотрела. Она больше не могла не смотреть. Беллами двигался иначе. Чуть медленнее, чуть тяжелее. Иногда его шаг сбивался, иногда он замедлялся без причины, но каждый раз, когда она это замечала, он словно собирался и продолжал идти, как ни в чём не бывало. Словно пытался обмануть не её, а себя.
— Куда мы идём? — спросила она, просто чтобы услышать его голос.
— Дальше, на восток, — ответил он. — Там меньше открытых пространств.
Он говорил, как всегда, но как то не так. В его голосе исчезло что-то важное. Его уверенность. Раньше, когда он говорил, она не сомневалась ни на секунду. Теперь — сомневалась. И от этого становилось страшнее.
К середине дня жара стала давить. Они нашли укрытие в полуразрушенном супермаркете. Внутри было темно, прохладно и тихо. Эллисон села у стены, пытаясь отдышаться. Беллами остался стоять. Он не садился. Она заметила это сразу.
— Сядь, — тихо сказала она.
— Я в порядке.
— Нет.
Он замер. Медленно повернулся к ней и на секунду в его глазах мелькнуло раздражение. Резкое, чужое, но оно исчезло почти сразу. Эллисон уже почувствовала, как внутри всё сжимается.
— Дай посмотреть руку, — сказала она.
— Не надо.
— Пап.
— Эллисон.
Он сказал это жёстче, чем обычно. Тишина повисла между ними. Она не отвела взгляд.
— Пожалуйста.
Он долго смотрел на неё. Потом тяжело выдохнул и закатал рукав. Эллисон замерла. Рана изменилась. Кожа вокруг неё потемнела, вены стали более заметными, почти чёрными и это выглядело… неправильно. Как будто под кожей происходило что-то, что не должно происходить. Она почувствовала, как по спине пробежал холод.
— Мы… можем обработать, — тихо сказала она, хотя уже знала, что это бессмысленно.
— Нет.
Он опустил рукав.
— Уже поздно.
Эти слова прозвучали спокойно. Слишком спокойно.
— Что значит “поздно”? — её голос дрогнул.
Он сел напротив неё и это было самым страшным. Потому что она знала, что папа никогда не садился рядом просто так. Только когда собирался сказать что-то важное и тяжёлое.
— Элли, — начал он, — ты должна меня выслушать.
Она уже знала, но всё равно покачала головой.
— Нет.
— Пожалуйста.
Она сжала пальцы.
— Я видел это раньше, — сказал он.
— Где?
— Когда ещё были люди.
Он смотрел куда-то мимо неё.
— Сначала кажется, что это просто рана. Потом приходит жар. Потом… они начинают меняться.
Он замолчал. Эллисон почувствовала, как внутри что-то ломается.
— Ты не станешь таким.
Это прозвучало не как уверенность. Как просьба. Он посмотрел на неё и в его глазах была правда.
— Это не вопрос выбора.
— Тогда мы найдём способ!
Она резко встала.
— Лекарство! Людей! ПОРОК....
— ПОРОК не спасает.
Он сказал это тихо, но в его голосе было столько горечи, что она остановилась.
— Они используют, — добавил он. — Ты это знаешь.
Она знала, но не хотела принимать.
— Тогда… тогда мы просто будем вместе, — прошептала она.
Он закрыл глаза и это было хуже любого ответа.
Вечером они остались в том же здании. Беллами сказал, что нужно отдохнуть, но Эллисон понимала — он просто больше не может идти. Она сидела рядом. Словно боялась, что если отодвинется — он исчезнет. Он молчал. Иногда резко сжимал кулаки, иногда его дыхание сбивалось, иногда он закрывал глаза так сильно, будто пытался удержать что-то внутри.
— Больно? — тихо спросила она.
— Нет.
Ложь. Она уже научилась её слышать.
— Я могу помочь?
Он посмотрел на неё.
— Да.
Она сразу подалась вперёд.
— Как?
Он колебался.
— Если станет хуже… держись подальше.
Она замерла.
— Нет.
— Элли...
— Нет!
Слёзы потекли сами.
— Я не уйду!
Он протянул руку и она сразу схватила её. Сжала так сильно, будто могла удержать его здесь.
— Ты не должна видеть меня таким, — тихо сказал он.
— Ты — это ты.
Её голос дрожал.
— Всегда.
Он закрыл глаза и сжал её руку в ответ. Ночью она не спала. Она считала его дыхание. Каждый вдох, каждый выдох. Иногда оно становилось быстрым, иногда — слишком тяжёлым и каждый раз её сердце сжималось. Она держала его за руку, не отпускала. Словно это могло остановить то, что уже началось. В какой-то момент он сжал её пальцы сильнее. Она подняла голову.
— Пап?
Он не открыл глаза.
Но тихо сказал:
— Ты наш последний шанс, Элли.
Слёзы снова потекли. Она прижалась лбом к его руке.
— Я знаю…
Она закрыла глаза. И впервые позволила себе подумать о том, что будет дальше. Без него. Без своей единственной оставшейся семьи.
И эта мысль была страшнее всего, что она пережила до этого.