Глава 28. Мгла.
У вас когда‑нибудь было такое, что мир вдруг теряет краски? Что реальность словно выцветает на глазах, превращаясь в выцветшую фотографию, где даже самые яркие цвета становятся тусклыми и безжизненными, а контуры предметов размываются, будто сквозь пелену густого тумана?
Вэйвер ощущала это каждой клеточкой своего существа. Радость будто насильно высосали изнутри — не просто забрали, а вырвали с корнем, оставив после себя всепоглощающую пустоту. Эта пустота была не просто отсутствием эмоций — она имела свою плотность, свою температуру. Холодная, густая, словно вязкий туман, она окутывала каждую мысль, каждое движение, проникала в кости, в кровь, в самое сердце.
Её тело словно налилось свинцом. Руки и ноги еле шевелились — каждое движение требовало невероятных усилий, будто она пробиралась сквозь густую смолу. Даже поднять веки казалось непосильной задачей. Общая усталость навалилась такой тяжестью, что сама мысль о каком‑либо действии вызывала отчаяние. Казалось, будто невидимые цепи сковали её, лишив последней крупицы энергии.
Аппетит пропал полностью. Желудок сжимался при одной мысли о еде, а вкусовые рецепторы будто отключились — пища больше не имела ни вкуса, ни запаха. Но Вэйвер заставляла себя есть. Из необходимости. Из упрямой решимости не сдаться. Несколько кусочков чёрствого хлеба, проглоченных без вкуса и желания, — лишь чтобы не потерять последние силы, лишь чтобы сохранить способность двигаться. Тело истощалось с каждым днём, становилось всё более вялым и неповоротливым, но она упорно шла вперёд, словно заведённая механическая кукла.
Эмоциональное состояние напоминало безумные качели, раскачивающиеся с пугающей амплитудой. То полное безразличие ко всему окружающему — когда мир за окном казался неинтересной декорацией, а собственные мысли — пустым эхом. То внезапные приступы слёз из‑за пустяка — от случайно услышанной фразы, от вида увядшего цветка у дороги. То вспышки беспочвенной агрессии, накатывающие волной, оставляя после себя ощущение опустошённости и растерянности. Эти перепады выматывали ещё сильнее, будто кто‑то намеренно пытался разорвать её изнутри.
Вэйвер остановилась в деревушке неподалёку от Стохесса. Почти неделю она скиталась по лесам, пробираясь сквозь густые заросли, прячась от случайных путников, ночуя под открытым небом. Её припасы давно закончились — остался лишь пустой котелок и воспоминание о тепле горячей пищи. В её планах было добраться до Нидли — самой дальней точки от Разведкорпуса. Это место казалось ей единственным шансом на уединение, на то, чтобы спрятаться от всего мира и попытаться собрать себя по кусочкам.
Пересекаться с людьми не хотелось совершенно. Ей казалось, что любой контакт с внешним миром — это ещё один удар по её истерзанной душе. Каждый взгляд, каждое слово, каждый жест могли стать той самой каплей, что переполнит чашу её терпения. Но отсутствие чистой воды вынудило её выйти из укрытия. Без воды она не протянет и нескольких дней — это она знала наверняка.
Она брела по узким улочкам деревушки, едва замечая окружающие дома и редких прохожих. Её взгляд был пустым, рассеянным, словно она смотрела сквозь реальность, а не на неё. Шаги были механическими, будто тело двигалось само по себе, без участия сознания. Ветер играл её спутанными волосами, но она не чувствовала ни холода, ни прикосновения воздуха — только тяжесть в груди и гул в ушах.
Вэйвер чувствовала, как внутри неё разрастается бездна. Она поглощала последние искры надежды, последние проблески желания жить. Иногда ей казалось, что эта пустота — её новая сущность, что она навсегда останется такой: без чувств, без целей, без будущего.
«Сколько ещё я смогу так?» — мелькнула мысль, но тут же растворилась в серой пелене усталости. Она не знала ответа. Не знала, куда идёт и что будет дальше. Единственное, что удерживало её на плаву, — это упрямая решимость идти вперёд. Даже если каждый шаг даётся с невероятным трудом. Даже если впереди — только тьма. Даже если внутри — лишь холод и пустота.
Она остановилась у колодца, глядя на тёмную воду, отражающую бледное небо. Руки дрожали, когда она опускала ведро. Звук поднимающейся цепи эхом отдавался в голове, смешиваясь с биением сердца. Вода была холодной, почти ледяной, но Вэйвер пила жадно, не замечая, как капли стекают по подбородку, как мокрое пятно расползается на её потрёпанной одежде.
Это был её маленький ритуал выживания. Вода. Хлеб. Движение. Повторять, пока не закончится путь. Или пока не закончится она сама.
Наплевав на осторожность, она пробралась в Стохесс вместе с несколькими повозками, скрыв лицо под большим капюшоном плаща, и оставила Мая во временной конюшне. Конь устало вздохнул, когда Вэйвер потрепала его по шее, шепнув: «Жди меня, дружище. Я скоро вернусь». В его глазах читалось беспокойство — будто он чувствовал, что что‑то пойдёт не так.
Не радовала даже тёплая погода и яркое солнце, которое сильно слепило глаза, отбрасывая резкие тени на мощёные улицы. Блейк низко опустила голову и, смотря себе под ноги, поплелась в сторону центрального рынка. Мелкие камушки под ботинками противно скрипели о каменную поверхность дороги, а окружающие люди раздражали по умолчанию — их смех, разговоры, оживлённые жесты казались ей неуместной, чужой суетой. Каждый прохожий словно напоминал, что она больше не вписывается в этот мир, что её место теперь где‑то в тени, в бегах, в постоянном страхе.
Она остановилась у витрины небольшой чайной лавки и глубоко вдохнула. Все запахи растворились в пыли города — запах свежевыпеченного хлеба, жареных орехов, цветов с ближайших клумб. Но одно чувство пробилось сквозь эту пелену: осознание того, что за стеклом лежит любимый чай капитана — с лепестками жасмина и тонким ароматом бергамота. Это воспоминание доставило дикую эмоциональную боль. Перед глазами всплыла картина: кабинет Леви, чашка на столе, его сосредоточенный взгляд, пока он листал документы. Вэйвер сжала кулаки, пытаясь отогнать наваждение. «Хватит. Не время для ностальгии», — приказала она себе, но сердце всё равно сжалось.
Из магазинчика вышел мужчина, который выглядел на несколько лет старше Смита. Его изумрудно‑зелёные глаза за стёклами очков зацепились за одиноко стоящую фигуру девушки и внимательно осмотрели её — от потрёпанного плаща до стоптанных ботинок. Вэйвер посмотрела на него в ответ — и в ужасе осознала весь масштаб своей глупости. Знакомые взъерошенные тёмные волосы колыхались на ветру, пока сердце Блейк пропускало несколько ударов. Это был Рок.
Мужчина осмотрелся по сторонам и, пока разведчица была в замешательстве, заприметил солдат военной полиции на посту. Вэйвер начала пятиться назад, лихорадочно обдумывая план отступления. «В переулок... за лавкой... потом через рынок, к окраинам...» — мысли метались, как загнанные звери.
— Бежать бессмысленно, — уверенно заявил Рок, спускаясь с крыльца магазинчика в сторону девушки. Его голос звучал спокойно, почти сочувственно, но от этого было ещё страшнее. — Повсюду полицаи. Если я подниму шумиху, тебя всё равно схватят. А выкупить тебя у них не составит труда.
Блейк задумалась над его словами. Она в западне. Своей безразличностью и глупостью девушка сама себя завела в клетку. Окружающий мир вдруг стал слишком громким: голоса прохожих, скрип колёс повозок, цокот копыт — всё слилось в оглушительный гул.
«А может, уже хватит сопротивляться? — спрашивала Вэйвер сама у себя, глядя на свои дрожащие руки. — Я столько лет куда‑то бегу... а смысла от этого никакого...» К сожалению, внутренний голос молчал, не предлагая ни утешения, ни совета.
Она стояла не пошевелившись, лишь голову опустила и сжала челюсть, сдерживая новую волну слёз, что подступила к горлу. В горле стоял ком, а в груди — тяжёлая пустота.
За это время мужчина подошёл к ней вплотную и, схватив за предплечье, повёл в ближайший переулок. Вэйвер не замечала, куда они идут, — перед глазами всё плыло, мысли путались. Она лишь чувствовала холодную хватку Рока и слышала своё учащённое дыхание.
Когда они остановились, Блейк подняла взгляд и слишком поздно осознала происходящее: они стояли около входа в подземелье. Старая деревянная дверь с ржавыми петлями казалась порталом в другой мир — тёмный, пугающий, знакомый. Прежде чем она успела отреагировать, сильный и резкий удар по затылку отправил девушку в бессознательность. Мир перед глазами потемнел, звуки стихли, а тело обмякло прямо в руках людей, от которых она убегала и скрывалась столько времени.
Последнее, что она почувствовала, — это холод камня под щекой и отдаляющиеся шаги. Затем наступила тьма.
***
Ночь. На улице проливной дождь. Старый трамвай, лязгая и визжа, летел от одной безлюдной, засыпанной билетными конфетти остановки к другой, и в нем никого не было — только Блейк, читая книгу, тряслась на одном из задних сидений. Вожатый сидел впереди, дергал латунные рычаги, отпускал тормоза и, когда требовалось, выпускал клубы пара.
А позади, в проходе, ехал еще кто-то, неизвестно когда вошедший в вагон.
В конце концов Вэйвер обратила на него внимание, потому что, стоя позади нее, он качался и качался из стороны в сторону, будто не знал, куда сесть, — ведь когда на тебя ближе к ночи смотрят сорок пустых мест, трудно решить, какое из них выбрать. Но вот девушка услышала, как он садится, и поняла, что уселся он прямо за ней, она чуяла его присутствие, как чуешь запах прилива, который вот-вот зальет прибрежные поля. Отвратительный запах его одежды перекрывало зловоние, говорившее о том, что он выпил слишком много за слишком короткое время.
Блейк не оглядывалась. Она прекрасно понимала, что стоит поглядеть на него — и разговора не миновать. Закрыв глаза, она твердо решила не оборачиваться.
Но это не помогло.
— Ох, — простонал незнакомец.
Вэйвер почувствовала, как он наклонился к ней на своем сиденье. Почувствовала, как горячее дыхание жжет ей шею. Упершись руками в колени, она подалась вперед.
— Ох, — простонал он еще громче. Так мог молить о помощи кто-то падающий со скалы или пловец, застигнутый штормом далеко от берега.
— Ох!
Дождь уже лил во всю, большой красный трамвай, грохоча, мчался в ночи через луга, поросшие мятликом, а дождь барабанил по окнам, и капли, стекая по стеклу, скрывали от глаз тянувшиеся вокруг поля. Неуклюжий вагон гремел, пол под ногами скрипел, пустые сиденья дребезжали, визжал сигнальный свисток.
А на девушку мерзко пахнуло перегаром, когда сидевший сзади невидимый человек выкрикнул:
— Смерть! — сигнальный свисток заглушил его голос, и ему пришлось повторить. — Смерть...
И опять взвизгнул свисток.
— Смерть, — раздался голос у нее за спиной. — Смерть – дело одинокое.
Ей показалось, что он сейчас заплачет. Она глядела вперед на пляшущие в лучах света струи дождя, летящего им на встречу.
Блейк услышала, как открылась задняя дверь. И тогда обернулась.
Вагон был пуст.
***
Тупая, пульсирующая боль отдавалась в затылке, а сырой, затхлый запах бил по носу, вызывая рвотные позывы. Вэйвер с трудом сглотнула, пытаясь подавить подступающую тошноту. В горле пересохло, во рту ощущался металлический привкус крови — видимо, она прикусила язык при падении.
Блейк со стоном разлепила глаза и на мгновение подумала, что она ослепла. Непроглядная мгла окутывала её с головы до ног, словно тяжёлое влажное одеяло, лишая всякой ориентации в пространстве. Прохлада от металлических стен пробирала до костей, заставляя тело покрываться мурашками. Поёжившись, девушка приняла сидячее положение и осторожно потерла ушибленное место на затылке — пальцы стали влажными от крови. Она машинально вытерла их о плащ, оставив тёмное пятно на потрёпанной ткани.
Глаза постепенно привыкали к темноте, открывая вид на пустую комнату. Она полулежала на деревянном пошарпанном полу — некоторые доски сильно отсырели и покрылись плесенью, источая гнилостный запах, смешанный с запахом сырости и чего‑то ещё, отдаленно напоминающего кровь. Из‑под одной такой дощечки вылез таракан, замер на мгновение, шевеля усиками, и быстро скрылся в неизвестном направлении. Вэйвер невольно вздрогнула — этот маленький эпизод только усилил ощущение безысходности, будто даже насекомые здесь были враждебны к ней.
Неглубокие царапины на железной поверхности стен наводили ужас. Страшные картинки сами собой всплывали в воображении: кто‑то царапал металл от безысходности, в отчаянии пытаясь выбраться, оставляя следы ногтей на жёсткой поверхности. Вэйвер представила, как эти люди кричали в темноте, пока их голоса не срывались от усталости и отчаяния. Она невольно провела пальцами по одной из царапин — холодная, шершавая, с зазубринами. В голове зазвучали призрачные голоса, стоны, мольбы о помощи... Она тряхнула головой, отгоняя наваждение.
«Говорят, безвыходных ситуаций не бывает, — подумала она, обводя взглядом голые стены. — Но как быть в таком случае? Неужели я так и умру здесь?» Столько лет страдать, бороться за свою жизнь, преодолевать препятствия — и в конечном счёте потерять всё из‑за собственной глупости. Мысль о смерти больше не пугала, а скорее казалась логичным завершением бесконечной череды потерь и разочарований.
А может, ей просто надоело? Постоянно чувствовать душевную боль, просыпаться ночами в ужасе из‑за того, что все люди, которых она любила, сейчас лежат в холодной земле. А она даже не может прийти на могилу, ведь не знает, где они находятся. Ещё тогда, на похоронах тёти, Вэйвер хотела лечь рядом с ними. Не рыдать и не истерить, не спрашивать у Господа, почему он забрал их. А просто лечь, прикрыть глаза и почувствовать, как люди в тёмном одеянии засыпают землёй все её несчастья. У неё даже нет каких‑либо вещей, напоминающих о них — ни фотографий, ни писем, ни безделушек, которые когда‑то дарили близкие.
Раньше Блейк любила пересматривать старые фотографии, сделанные в далёком детстве, — так она помнила, как выглядят родители и старший брат. Она могла часами разглядывать эти снимки: вот мама смеётся, прикрывая рот рукой, вот отец учит её кататься на велосипеде, вот брат строит смешные рожицы в камеру. Но, попав за стены, она лишилась и этого. Их лица постепенно замыливались в памяти — это, пожалуй, было самое страшное. Помнить какие‑то моменты, связанные с ними, но уже без лиц, без знакомых голосов, которые раньше часто наведывались во снах. Теперь даже сны стали редкими и размытыми, будто кто‑то намеренно стирал их из её сознания.
Наверное, это и есть то самое объяснение фразы «время лечит». Мозг стирает максимум воспоминаний, чтобы ты мог жить дальше. Но ради чего? Ради чего жить девушке, которая не видит смысла? Она закрыла глаза, пытаясь вспомнить хотя бы одну причину, но в голове было пусто.
На ум приходит лишь любовь. Но и она бывает разной. Где‑то по земле ходят её друзья, которых Блейк лично спасла, — они переживают за неё, всячески заботятся и никогда не предают. Она вспомнила лица Рика и Ника: их улыбки, шутки, то, как они всегда были рядом, когда становилось совсем тяжело. Но что могут два паренька против горы трупов, давящих тяжёлым грузом на плечи? Их поддержка была важна, но не могла заполнить пустоту внутри.
Мысли об Аккермане всегда были болезненными. Да, было очень много хороших, милых, позитивных моментов: его редкая улыбка, момент, когда он незаметно прикрыл её своим плащом во время дождя, то, как он однажды молча протянул ей чашку горячего чая после тяжёлой вылазки. Она помнила его взгляд в тот день — не холодный и колючий, а тёплый, почти заботливый. Но если так задуматься, то из раза в раз они приходят к одному и тому же — ссорам.
Блейк не умела ставить себя на место другого человека, но всегда прекрасно понимала: Леви упёртый, целеустремлённый, сильный. Он старается не привязываться к другим, потому что у самого за спиной не меньше смертей, чем у неё. На каждой вылазке он теряет своих солдат, за которых чувствует ответственность. И каждая новая жертва ложится грузом на его душу. Каким бы Аккерман ни казался со стороны — грубым, безэмоциональным, колючим, порой даже жестоким, — внутри него есть сердце. Оно так же болит, как и у всех, а может, и больше. Она вдруг осознала, что никогда по‑настоящему не задумывалась о его боли, была слишком поглощена своей.
Понимание того, что своими выходками она лишь усложняла жизнь капитану, ещё больше вгоняло в апатию. Вэйвер закрыла глаза, пытаясь унять дрожь в руках. «Может, я действительно только мешаю? Может, всем будет лучше, если я просто исчезну?» Она глубоко вздохнула, пытаясь собраться с мыслями, но в этот момент...
Звук открывающейся металлической двери стёр любые мысли.
Яркий белый свет больно ударил по глазам, и девушка зажмурилась, из‑за чего увидеть вошедшего не было возможности. Но его приближающиеся шаги она слышала отчётливо — всё ближе и ближе, с каждым ударом сердца. Тиканье невидимых часов эхом отдавалось в голове, усиливая ощущение безысходности.
— Уже очнулась? — знакомый голос послышался над самым ухом. Мужчина в гражданской одежде, поверх которой был накинут белый халат, присел перед сжавшейся в углу разведчицей. Его лицо скрывалось в тени, но Вэйвер безошибочно узнала интонации — холодные, расчётливые, лишённые малейшего сочувствия. — А ты быстро приходишь в себя. Думаю, это будет нам на руку.
Он немного осмотрел девушку, не прикасаясь к ней, лишь скользнул взглядом по её измученному лицу, по сбившейся одежде, по следам крови на затылке. Затем, не говоря больше ни слова, бросил людям позади: «Забирайте», — и скрылся в проходе.
Глаза уже начали постепенно привыкать к освещению. Вэйвер различила две фигуры, подходящие к ней. Они без лишних слов подхватили ослабшее тело Блейк под руки и поволокли в неизвестном ей направлении. Сопротивляться было бессмысленно: даже если вырваться, она не знала, куда ей бежать.
Светлый коридор имел несколько ответвлений, и где именно выход — вряд ли возможно угадать с первого раза. А её всё вели. Первый поворот, второй, третий... Размеры лаборатории превышали все ожидания. Стены из гладкого металла отражали свет ламп, создавая иллюзию бесконечного лабиринта. Вэйвер пыталась запомнить путь — фиксировала взглядом каждый угол, каждую дверь, каждый знак на стене. Но вскоре поняла: это бесполезно. Она лишь зря расстраивалась, когда не могла удержать в памяти последовательность поворотов. «В будущем я выучу этот путь наизусть, — мысленно утешала она себя. — Смогу пройти по нему даже с завязанными глазами».
Наконец они вошли в комнату. Светлое, не сильно просторное помещение с холодным, стерильным запахом. В центре стоял одинокий стул, окружённый несколькими столами с непонятными приборами. К этому стулу и привязали разведчицу — туго, до онемения в запястьях, до боли в плечах. После звука закрывания двери они остались в комнате вчетвером: Блейк и трое учёных, чьи лица она уже видела раньше.
— И снова здравствуй, Вэйвер, — произнёс как всегда спокойный мужчина. Его пепельные волосы были убраны в зализанную причёску, и ни одна прядь не выбивалась. Он стоял чуть поодаль, сложив руки за спиной, и смотрел на неё с холодным интересом, как на редкий экспонат. — Ты заставила нас прочесать всю территорию стен.
— Но твой один неосторожный старый знакомый позволил нам выяснить, как ты теперь выглядишь, — продолжил за него Рок, когда она ничего не сказала. Он шагнул ближе, и Вэйвер почувствовала запах дезинфицирующего средства, исходящий от его одежды. — Должен признать, сработали вы оперативно. И документы, и внешность... Как ты изменила цвет глаз?
Девушка лишь измученно посмотрела на Колмана и пожала плечами. Она и вправду не знала всех деталей, что заставили её глаза изменить свой цвет. Это произошло внезапно — однажды утром она заметила, что одна ё каряя радужка стала изумрудно-голубой. Может, стресс, может, последствия экспериментов, о которых она не помнила. Но была благодарна своему организму за это, хоть и ненадолго.
— Это теперь не важно, — снова заговорил Рок. Он обошёл вокруг стула, изучая её, как коллекционер изучает редкую монету. — Ты у нас... И, судя по твоему виду, разведчики не знают о твоём местонахождении. А лучше этого и быть не может.
— Что вам от меня нужно? — голос Вэйвер звучал безжизненно, хрипло, даже тускло, как выцветший пергамент, лежащий на солнце тысячу лет. Она не говорила с момента, как выехала со штаба Разведотряда. Просто не было необходимости, да и желания тоже.
— Видишь ли, дело в том, что ты — как интересная задачка, — Рок остановился прямо перед ней, наклонился, чтобы заглянуть в глаза. — Никому не известно, откуда ты появилась, и как такое вообще возможно. Если ты сейчас расскажешь всё, что тебе известно, то мы постараемся сделать твоё пребывание здесь менее болезненным. — С этими словами он достал из‑под стола чёрный ящик, от которого тянулось множество проводов. Металлические присоски блеснули в свете ламп, словно хищные глаза.
— Вам же известно, что я потеряла память. Я не знаю ни откуда я, ни как появилась здесь... — Вэйвер попыталась сохранить спокойствие, но голос дрогнул.
— А ещё мы давно поняли, что это ложь, — Колман вдруг изменился в лице. Его притворная доброта испарилась, оставив лишь нервозность и раздражение. Он шагнул вперёд, нависая над ней. — Ты работала в лаборатории, училась медицине, и это без каких‑либо знаний? Какая глупость. Я смотрю, тебе понравилась шоковая терапия в прошлый раз.
Он кивнул молодому учёному, стоявшему позади, и тот моментально побежал за тазом с водой. При воспоминании о той боли у Блейк затряслись поджилки, а на лбу появились капельки пота. Пока её ноги не оказались в прохладной жидкости, она пыталась придумать, как избежать пыток. Девушка никогда не боялась смерти как таковой — она боялась умереть в муках.
Но было слишком поздно. Присоски снова оказались на запястьях и висках Вэйвер. Учёные смотрели на неё, как дикие животные на свою жертву. За исключением Майка Хувера — молодого парня, который ни разу не говорил с Блейк и всегда смотрел на неё с жалостью и сожалением. Девушка ни разу не видела, чтобы у него не тряслись руки или не бегали глаза. Он словно сам страдал от того, что происходило.
— Поступим так: я буду задавать тебе по одному вопросу, а если твой ответ нас не удовлетворит, то ты знаешь, что будет... — снова заговорил Рок добрым голосом, почти ласково. — Ты помнишь, кем ты была до всего произошедшего?
— Нет, — прошептала она.
Щелчок кнопки в ушах Блейк прозвучал, как пушечный выстрел в её сторону. Яркая, пронзающая каждую мышцу боль пронеслась по телу, и изо рта девушки вырвался крик, граничащий с визгом. Она чувствовала боль в каждом миллиметре, будто её кинули в кипящий котёл или плавильную печь. Воздух постепенно заканчивался в лёгких, но крик не прекращался.
Когда подача электричества закончилась, Вэйвер глубоко вдохнула недостающий кислород и громко рассмеялась. Недоумение в лицах учёных лишь подпитывало её смех. Видимо, они подумали, что она сошла с ума. Она и сама подумала так же, но веселья в ней не было. Нисколько.
Она смеялась лишь от осознания, как всего один короткий разряд тока может вытеснить любые мысли из головы. Одна боль замещала другую, оставляя глухую пустоту внутри и сокращающиеся мышцы.
— Ты помнишь своих родителей? — отдалённо услышала Блейк вопрос Рока.
— Нет.
Опять. Щелчок кнопки, а за ним...
Боль.
Всепоглощающая, с каждой миллисекундой умножающаяся в стократ, заставляющая думать, что ты сгораешь изнутри. Желание содрать с себя кожу не прекращалось, а крик становился лишь громче, от чего разрывалось горло. Когда это прекратилось, голова девушки безвольно упала вперёд — сил держать её не было.
Блейк провела языком по высохшим губам, глубоко дыша, и почувствовала противный металлический вкус, но крови не было.
— Ты помнишь своё детство? — никак не унимался Колман. Он смотрел на измученную девушку с превосходством и, казалось, наслаждался её болью. Его глаза блестели, как у хищника, поймавшего добычу.
— Да... — охрипшим голосом еле слышно ответила она, поморщившись от боли в горле, которая в сравнении с той, что была пару секунд назад, казалась незначительной.
Смысла сопротивляться Вэйвер больше не видела. Осознание, что никто не придёт к ней на помощь, ведь разведчики и понятия не имеют, где она находится, растекалось в голове. Приближение неизбежного давило на плечи, как неподъемная ноша. Глаза наполнялись влагой, ком в горле раздирал чувствительную кожу — а может, это связки болели от крика.
— Умничка, — довольный собой Рок потёр руки друг о друга и медленно приблизился к девушке. — Ты с земель Элдии?
Блейк резко подняла взгляд на мужчину и с недоумением пыталась понять, с подвохом ли этот вопрос, но его лицо было абсолютно серьёзно. Зелёные глаза изучающе бегали по её лицу, а губы превратились в тонкую полоску.
— Элдия? Это страна? — наконец задала вопрос разведчица, попутно вспоминая все известные ей названия стран и материков, но Элдия в них не входила.
— Уведите её, — резко сказал Колман учёным и отошёл в сторону.
Измотанную разведчицу отвязали от стула и снова потащили под руки. Её, как тряпичную куклу, закинули в камеру и заперли за железной дверью. Она опять оказалась одна
***
Родная детская комната встретила Вэйвер уютным теплом с отголосками воспоминаний. Пастельно‑голубые стены, книжные полки, заставленные потрёпанными томами сказок, плюшевый медведь на кровати — всё было до боли знакомым. Она с осторожностью осмотрелась и удивилась пониманию, что она во сне. Последние события отчётливо стояли в памяти: боль, страх, допрос, — но комната не развеивалась перед глазами, не таяла, как обычно бывает в сновидениях.
— Привет, мелкая... — тихий, неуверенный голос прозвучал за спиной, сильно напугав разведчицу. Она обернулась и чуть тут же не свалилась на пол.
Перед ней стоял её старший брат Макс — такой, каким она запомнила его в последний раз. Он был в той же самой одежде, в которой ходил в последние дни своей жизни: тёмно‑синяя толстовка с капюшоном и джинсы с потёртостями на коленях. Его улыбка не изменилась совсем, но вот глаза... Они стали грустными, тусклыми, безжизненными, будто видели что‑то за пределами этого мира.
— Макс... — Вэйвер на ватных ногах медленно подошла к нему и осторожно коснулась руки. Ладонь, как наяву, почувствовала мягкую ткань толстовки, а парень нежно улыбнулся разведчице. Ощущение было настолько реальным, что на мгновение она забыла, где находится.
Она моментально упала в его объятия и разрыдалась навзрыд, выливая всё горе в его кофту. Слезы текли по щекам, капали на ткань, а она всё не могла остановиться — столько накопилось внутри за эти годы. А он нежно гладил её по спине и терпеливо ждал, пока поток слёз иссякнет. Блейк было плевать, что это — сон или видение, что, скорее всего, она скоро откроет глаза и снова окажется в темнице. Она радовалась каждой секунде рядом с родным человеком, впитывала тепло его рук, запах его одеколона — тот самый, который она так любила в детстве.
— Расскажешь? — наконец спросил Макс. Он заглянул в раскрасневшиеся глаза сестры и мягко усадил её на кровать. Покрывало под пальцами было таким же мягким, как в реальности, с теми же небольшими затяжками от когтей их старого кота.
— Ты всё знаешь. Ты лишь плод моего воображения... — шмыгнув носом, ответила девушка. Она всё ещё была в объятиях брата и физически чувствовала его прикосновения, что не могло не напрягать. Слишком реально. Слишком больно.
— Нужно же хоть иногда выговариваться, изливать свою душу. Ты всё держишь в себе, это неправильно.
— Мне нечего сказать.
— Это ложь.
— А если я не хочу произносить вслух то, что у меня внутри? Я научилась так жить, я хочу, чтоб это оставалось только моим.
— Ты боишься показаться слабой перед человеком, который уже никому не сможет рассказать?
— Нет... Скорее, я боюсь произносить это вслух, ведь так окажется, что всё это правда. Что всё, что со мной происходит, — реально, а не кошмарный сон, от которого можно проснуться.
— Но это происходит, тебе никуда не деться от этого. Смерть идёт за тобой по пятам, но не сдавайся. Ты не раз уже была на краю — и возвращалась.
— Но у меня не осталось сил. Я хочу прекратить это всё. Я устала жить и приносить всем несчастья. Везде, куда бы я ни попала, всё идёт наперекосяк. Я будто проклята...
— Это твои жизненные трудности, через них нужно пройти и не потерять веру в лучшее. Ты же помнишь, как мы в детстве прятались от грозы в этом шкафу? Ты тогда сказала: «Если сидеть тихо, молния нас не найдёт». Ты верила в это, и тебе становилось легче. Найди свою «молнию», Вэйвер. То, во что ты сможешь верить, когда станет совсем тяжело.
— Сколько ещё нужно выстрадать? Когда меня настигнет покой? Я хочу прекратить это всё...
— И тогда всё, через что ты уже прошла, будет напрасно? Ты сильная, сильнее кого угодно. Ты не сдалась, даже когда в твоей жизни начали происходить вещи, неподвластные науке. И теперь горстка каких‑то учёных заставит тебя опустить руки? Где моя мелкая? Которая притаскивала домой всех бездомных животных и упрямо спорила с родителями за то, чтобы они жили с тобой? Где та Вэйвер, которая, несмотря на жуткую боль, тащила своих друзей из‑за стен? Та, что сама похоронила всех родных и продолжала улыбаться и радоваться мелочам? Не забывай о том, кто ты есть на самом деле. Да, местами агрессивная, эмоциональная, шумная, но добрая, отзывчивая и не идущая ни под кого на поводу. Тобой даже в детстве было невозможно управлять. Делай то, что велит твоё сердце.
— А если у меня не получится? — её голос дрогнул. — Что, если я всё‑таки сломаюсь?
— Получится. Даже не думай обратное. Ты уже столько раз доказывала, что можешь больше, чем кажется. Просто вспомни, кто ты. Вспомни, ради чего стоит бороться.
— Я люблю тебя... — Вэйвер вновь уткнулась раскрасневшимся носом в плечо брата и разрыдалась. — Я буду сильной, обещаю... Я не сдамся. Я найду способ.
— И я люблю тебя, мелкая. — Макс напоследок сжал исхудавшее тело девушки покрепче, и его фигура начала растворяться в белом свете. — Помни: ты не одна. Даже когда кажется, что весь мир против тебя, — ты не одна.
Свет становился всё ярче, заполняя комнату, вытесняя образы прошлого. Вэйвер почувствовала, как её сознание медленно возвращается в реальность. Она открыла глаза — перед ней были холодные металлические стены камеры, а на щеках всё ещё оставались следы слёз. Но в груди теперь теплилось что‑то новое: не просто надежда, а твёрдая решимость.
«Я справлюсь, — подумала она, сжимая кулаки. — Ради тебя, Макс. Ради всех, кто верил в меня».
***
Яркий белый свет резал глаза, как нож сливочное масло — от этого хотелось зажмуриться, спрятаться, раствориться в темноте. Но сквозь боль, сквозь вязкую пелену оглушающего дискомфорта девушка всё‑таки разлепила веки. И поняла: она снова здесь. В той же комнате. На том же стуле. С теми же кожаными ремнями, туго стягивающими руки и ноги.
Холодный металл подлокотников впивался в запястья, оставляя на коже едва заметные вмятины. Жёсткое сиденье давило на бёдра, напоминая о бесчисленных часах, проведённых в этом положении. Всё было до тошноты знакомо — вплоть до едва уловимого запаха озона, который неизменно появлялся после очередного разряда тока.
— Рок, — тихо произнёс Майк, обращаясь к мужчине, который внимательно изучал какие‑то бумаги. Его голос, несмотря на молодость, звучал неуверенно, почти робко. На вид Хуверу было не больше двадцати пяти, но в этот момент он казался ещё моложе — будто школьник, застигнутый учителем за проступком. Он переминался с ноги на ногу, избегая смотреть на Вэйвер, и нервно теребил край лабораторного халата.
— Наконец‑то, — сказал Колман, оборачиваясь в сторону девушки и откладывая бумаги в сторону. Он подошёл ближе, скрестив руки за спиной, и окинул её оценивающим взглядом — холодным, расчётливым, лишенным малейших признаков сочувствия. — Никогда не думал, что такие отважные солдаты, как разведчики, плачут во сне, да ещё и спят по три дня.
«Я проспала три дня?!» — внутренний голос внутри девушки вновь проснулся, резкий и ясный, словно удар колокола. Она попыталась осмыслить это, но мысли путались, натыкаясь на глухую стену усталости. Удивительно, но она чувствовала себя намного лучше, чем раньше. Не было ни той противной безразличности ко всему, ни постоянной апатии, которая словно туман окутывала её сознание днями напролёт.
Лишь злость растекалась по всему телу — жгучая, обжигающая, почти осязаемая. Злость на людей вокруг неё, на капитана, который так просто отпустил её из разведки, на саму себя за то, что вела себя как чокнутая дура. Эта злость была её щитом, её топливом, её единственным союзником в этом мире безумия.
— Будем придерживаться предыдущего плана. Я задаю вопрос, а ты отвечаешь, — сказал Рок, прикрепляя ненавистные присоски к вискам Вэйвер. Его движения были точными, механическими, будто он проделывал это сотни раз. Металл коснулся кожи, вызвав волну мурашек, а затем — лёгкое покалывание, предвестник неминуемой боли.
— Да пошли вы... — уверенно произнесла Блейк, смотря прямо в глаза учёному. Её голос звучал твёрдо, без тени сомнения, хотя внутри всё дрожало от напряжения. Она собрала всю свою волю в кулак, чтобы не отвести взгляд, не показать слабость.
— Что ты сказала? — Колман замер, его брови сошлись на переносице, а в глазах вспыхнул холодный огонь раздражения. Он слегка наклонил голову, словно пытаясь разглядеть в ней что‑то новое, что‑то, что могло бы объяснить эту внезапную дерзость.
— Идите к чёрту, — выплевывая каждое слово в лицо Колману, сказала Вэйвер. Она выпрямилась, насколько позволяли ремни, и с вызовом посмотрела на него. — Вы хотите узнать от меня информацию? — Девушка рассмеялась, и свободными кистями показала два средних пальца. — Я утащу информацию о себе в могилу. Хотите пытать? Пожалуйста. Убить? Попробуйте. Но знайте: если я когда‑нибудь отсюда выберусь, я лично приду за каждым из вас и своими руками перережу ваши глотки.
Чёрные растрёпанные волосы, грязная тёмная одежда, синяки под глазами, бледная серая кожа и красные от слёз глаза — Блейк выглядела как сумасшедшая, сбежавшая из психушки. Но ей очень нравилось отражение страха в глазах учёных при виде её оскала. В этот момент она не чувствовала себя слабой или беспомощной. Она была хищницей, загнанной в угол, но готовой рвать глотки.
Разряд тока не заставил себя долго ждать. Вэйвер стиснула зубы, но не издала ни звука. Боль пронзила тело, словно тысячи раскалённых игл, но она держалась. Перед глазами вспыхнули яркие пятна, а мышцы свело судорогой, но она не закричала. Она сосредоточилась на дыхании, на биении сердца, на ощущении собственных пальцев, сжимающих подлокотники.
«Возможно ли привыкнуть к боли?» — этим вопросом задавалась Блейк в последующие месяцы, в течение которых она ежедневно подвергалась пыткам. Каждый день был испытанием: электрические разряды, лишение сна, холод, голод — всё это слилось в бесконечный кошмар. Но с каждым новым ударом, с каждой новой пыткой она чувствовала, как внутри неё растёт что‑то новое. Не отчаяние, не страх — а холодная, железная решимость.
Она вспоминала слова брата во сне: «Ты сильная, сильнее кого угодно». И эти слова стали её мантрой, её щитом. Она представляла, как однажды вырвется на свободу, как найдёт тех, кто причинил ей боль, и как заставит их заплатить. Эта мысль согревала её в самые тёмные моменты, когда казалось, что силы на исходе.
Каждый раз, когда она теряла сознание, а потом возвращалась в реальность, она повторяла себе: «Я не сдамся. Я выживу. Я отомщу». И с каждым повторением эти слова становились всё громче, всё увереннее.
В её сознании постепенно формировался план — не чёткий, не детализированный, но достаточно реальный, чтобы дать ей надежду. Она запоминала звуки, запахи, расположение комнат, привычки своих мучителей. Она отмечала, в какое время приносят еду, как часто меняются охранники, какие приборы используют для пыток. Она изучала их, как изучала бы врага перед боем.
И пока учёные думали, что ломают её, они не замечали, как она ломает их. Их уверенность, их спокойствие — всё это было иллюзией. Вэйвер знала: однажды она разрушит эту иллюзию, как разрушила свои страхи.
Она начала замечать мелкие детали, которые раньше ускользали от её внимания. Например, Майк Хувер всегда робел перед Колманом, но в его глазах иногда мелькало что‑то похожее на сочувствие. Или тот факт, что Рок иногда забывал выключить прибор перед тем, как подойти к ней — это могло стать её шансом.
Когда очередной разряд тока прошёл через её тело, она не закричала. Она улыбнулась.
Эта улыбка была её оружием. Она говорила больше, чем любые слова: «Вы никогда не сломаете меня. Я — не ваша игрушка. И я выживу».
В этот момент она поняла: её сила не в мышцах и не в оружии. Её сила — в упорстве, в желании жить, в готовности бороться до конца. И пока она чувствует это, пока её сердце бьётся, она непобедима.
Продолжение следует...
P.S.
Эта глава — тихий поклон, трепетное прикосновение к памяти тех, кого больше нет с нами. Тем, кто ушёл, оставив в наших сердцах неизгладимый след, тёплый отсвет улыбок, эхо голосов, что звучат даже сквозь годы.
Знаю: время не лечит. Оно не стирает боль, не превращает утрату в лёгкую грусть. Но оно учит нас жить с этим — бережно хранить воспоминания, как драгоценные реликвии, и находить силы двигаться дальше.
Хочу напомнить: Их любовь не исчезла. Она живёт в ваших воспоминаниях, в привычках, которые вы переняли, в словах, которые они вам когда‑то сказали.
Они по‑прежнему с вами — в вашем сердце, в ваших поступках, в том, как вы смотрите на мир.
Каждое ваше «спасибо» за то, что у вас есть, каждое мгновение радости — это тоже дань им. Это способ сказать: «Я помню. Я ценю. Я живу».
Пусть эта глава станет напоминанием:
Цените тех, кто рядом. Говорите им о любви, обнимайте крепче, слушайте внимательно. Сегодняшний день — это всё, что у нас есть.
Храните воспоминания. Пишите письма, которые никогда не отправите, собирайте фотографии, рассказывайте истории. Память — это мост между прошлым и настоящим.
Живите ярко. Смейтесь до слёз, мечтайте без страха, позволяйте себе быть счастливыми. Это не предательство памяти — это её продолжение.
Они всегда будут с нами — в шёпоте ветра, в лучах утреннего солнца, в улыбках наших детей. Их любовь — не прошлое, а вечная часть нашего «сейчас».
Верьте в лучшее. Радуйтесь тому, что у вас есть. И знайте: пока вы помните — они живы.
❤️