Выжить после/ Атака титанов

Путь из Каранесса на базу занял чуть больше времени, чем рассчитывали. Вэйвер Блейк, несмотря на переломы и слабость, категорически отказалась ехать в повозке или в чьем‑то сопровождении на лошади.

— Я сама доеду, — твёрдо заявила она, с трудом забираясь в седло. Каждое движение отдавалось тупой болью в сломанных рёбрах, но она не позволила себе показать слабость. — Май меня не подведёт.

Леви хотел возразить — его взгляд скользнул по её бледному лицу, по дрожащим рукам, сжимающим поводья. Но, встретив её решительный взгляд, промолчал. В глазах Вэйвер горел огонь, который он не мог игнорировать.

Ханджи лишь покачала головой, но в её глазах светилась нескрываемая гордость. Она подошла ближе, тихо спросила:

— Уверена, что справишься? Мы можем сделать привалы чаще...

— Справлюсь, — перебила Вэйвер, слегка улыбнувшись. — Я уже почти дома. Не хочу терять ни минуты.

По дороге Вэйвер расспрашивала спутников о том, как прошла вылазка. Всё это время она была в отключке, и теперь жадно впитывала каждую деталь. Леви и Ханджи рассказывали сдержанно, подбирая слова, но правда всё равно ранила.

— Значит, Энни до сих пор удерживает кристалл? — спросила Вэйвер, скорее риторически. Её голос звучал ровно, но в глазах мелькнула тень тревоги. — И никто не знает, сколько она сможет его держать?

— Пока нет, — ответил Леви, глядя вперёд. Его профиль был напряжён, скулы резко очерчены. — Но мы работаем над этим. Разведка собирает информацию, Эрвин уже связался с Гарнизоном.

— А ты расскажешь, как умудрилась добраться в таком состоянии до стены? — Ханджи мягко перевела тему. Несмотря на мрачные вести, её лицо светилось от радости: подруга, которую она уже почти похоронила, была жива.

Вэйвер замолчала на мгновение, собираясь с мыслями. Май шёл размеренно, будто чувствовал, что хозяйке тяжело. Она провела ладонью по его гриве, словно черпая силы.

— Если честно, я и сама не понимаю, как это вышло, — начала она. — Очнулась от яркого солнца. Мне ещё сон странный приснился... Не помню деталей, но было ощущение, будто кто‑то говорил со мной. Тихий голос, успокаивающий. Потом кое‑как вылезла из кустов — а там Май спал рядом. В его сумке нашла аптечку и немного зачерствевшего хлеба.

Она замолчала, вспоминая. Леви незаметно бросил на неё взгляд. В его глазах плескались эмоции, которые Вэйвер раньше не видела: смесь тревоги, восхищения и чего‑то ещё, не поддающегося определению.

— Моё УПМ было полностью сломано, — продолжила она. — Пришлось снять с какого‑то солдата. Переждала день на дереве — боялась двигаться при свете. Титаны слишком зоркие днём. А ночью мы отправились к стене. Дальше всё как в тумане. Помню, как нашла парней... А вот как добрались до города — уже нет. Очнулась, когда врач начал осмотр.

— Всем бы твоей силы воли, Лисичка, — улыбнулся Люк, поправляя растрепанные волосы. Он старался выглядеть беззаботным, но в глубине души был потрясён её стойкостью. Никто не знал, что именно из‑за неё он перевёлся в Разведкорпус.

Даже в таком измученном состоянии — с синяками, ссадинами, перевязанной головой — она казалась ему невероятно привлекательной. Он задержал взгляд на её лице дольше, чем следовало, но тут же наткнулся на ледяной взгляд Леви и поспешно отвернулся.

— А ты... то есть вы, не повстречали титанов, которые активны ночью? — решился спросить Жан. Он знал Вэйвер всего несколько дней, но уже проникся к ней уважением. — Они ведь иногда выходят на охоту даже в темноте.

— Ну, раз я жива, значит, нет, — Вэйвер усмехнулась, но смех вышел каким‑то нервным, почти истеричным. — Или они просто решили, что ходячий мертвец — не самая аппетитная добыча.

Она посмотрела на Жана и добавила:

— И давай на «ты». Я такой же солдат, как и остальные. Ты же Жан, верно?

— Да, Жан Кирштайн, — слегка смутившись, ответил он, почесав затылок и растрепав кремовые волосы. — Просто... я не могу представить, как ты смогла. Одна, в таком состоянии. Это же... невероятно.

— Страшно было, — честно призналась Вэйвер. — Очень страшно. Каждую минуту я ждала, что из‑за дерева выскочит титан, что я упаду с лошади, что просто не хватит сил. Но какой был выход? Сидеть на дереве и ждать, пока умру от голода? В любом случае я ничего не теряла. Либо погибну сразу, либо попытаюсь выжить. И, как видишь, попытка оказалась не такой уж плохой.

Жан кивнул, явно впечатлённый. Он хотел спросить ещё что‑то, но Леви резко осадил коня, заставив всех остановиться.

— Привал, — скомандовал он. — Пять минут.

Леви ехал молча, лишь изредка бросая взгляды на Вэйвер. Он не вмешивался в разговор, но его мысли крутились вокруг одного: *Как она смогла?*

Он видел раненых, измученных солдат — но ни один из них не демонстрировал такой упорности. Даже в его отряде, известном своей стойкостью, она выделялась.

«Она могла сдаться, — думал он. — Могла остаться там, среди мёртвых. Но она пошла дальше. Почему?»

Он не знал ответа, но что‑то внутри него — то, что он давно запер за семью замками, — начало пробуждаться. Чувство, похожее на восхищение, но глубже, сложнее.

Он вспомнил, как впервые увидел её — юную, дерзкую, с огнём в глазах. Тогда он подумал: *Ещё один идеалист, который быстро сломается*. Но она не сломалась. Она стала сильнее.

— Капитан? — голос Вэйвер заставил его вздрогнуть. — Вы в порядке?

— Нормально, — коротко ответил он. — Просто думаю.

— О чём? — она слегка наклонила голову, пытаясь поймать его взгляд.

— О том, что завтра будет новый день, — сказал он, глядя вперёд. — И нам нужно быть готовыми.

Когда они наконец добрались до базы, солнце уже клонилось к закату. Вэйвер с трудом спустилась с лошади, но отказалась от помощи.

— Я сама, — повторила она, опираясь на Мая. Конь тихо фыркнул, будто поддерживая её.

У ворот их встретили солдаты. Кто‑то радостно закричал, узнав её, кто‑то молча кивнул, но в глазах каждого читалось облегчение.

— Лейтенант Блейк вернулась! — раздался голос из толпы.

Вэйвер улыбнулась, но улыбка быстро угасла. Она знала: возвращение — это ещё не конец. Впереди — лечение, восстановление, а главное — новые вызовы.

Ханджи подошла к ней, взяла за руку.

— Ты сделала невозможное. Теперь главное — выжить.

— Выживу, — ответила Вэйвер. — Куда я денусь?

Леви остановился рядом. Он не сказал ни слова, но взгляд его был твёрдым, почти обещающим.

— Отдохни, — наконец произнёс он. — Завтра будет новый день.

И в этот момент Вэйвер поняла: несмотря на всё, она не одна. Вокруг неё были люди, которые верили в неё, ждали её возвращения. Это давало силы — те самые, которых так не хватало в тёмные ночи на пути к стене.

Группа разведчиков медленно приближалась к замку. Вэйвер напряжённо вглядывалась вперёд — ей не терпелось поскорее оказаться внутри, но каждое покачивание лошадиного шага отдавалось тупой болью в сломанных рёбрах.

В окне кабинета мелькнул силуэт: Эрвин Смит, заметивший прибывших издали, уже спускался по лестнице, чтобы встретить солдат лично.

Когда отряд остановился во дворе штаба, Вэйвер решительно попыталась спрыгнуть с лошади. Однако она явно переоценила свои силы: ноги подкосились, и она полетела вниз головой, уже представляя, как встретится лицом с дворовой плиткой.

Но удара не последовало. Крепкие руки подхватили её в последний момент, уберегая от падения.

— Береги голову, вдруг там мозги, — с привычной ледяной интонацией произнёс Леви, придерживая разведчицу за локоть, чтобы она снова не потеряла равновесие.

— Спасибо за веру в мою черепную коробку, — с сарказмом ответила Вэйвер, натянуто улыбнувшись. Несмотря на боль и усталость, она не могла не поддеть капитана.

— Вэйвер, — раздался голос Смита. Эрвин подошёл ближе, и на его лице расцвела довольная улыбка, а в лазурных глазах вспыхнул блеск облегчения. — Рад тебя видеть.

— А я‑то как рада вас видеть, — улыбнулась в ответ Блейк. Она осторожно подошла к начальнику и аккуратно обняла его.

Эрвин скрепил руки за её спиной, на мгновение уткнулся подбородком в макушку разведчицы. В этом объятии было что‑то отцовское, тёплое — то, чего Вэйвер так долго не ощущала.

— Жан, Люк, отведите лошадей в конюшню и покормите Мая, — скомандовал Леви. Его голос звучал резко, почти шипяще, словно у бездомного кота, почувствовавшего угрозу.

Он направился к входу в замок, но перед этим бросил через плечо — так, чтобы услышали только Вэйвер и Эрвин:

— То есть, как я обнял, так «у меня рёбра сломаны», а как со Смитом обниматься, так всё в порядке.

Вэйвер и Эрвин тихо рассмеялись. Девушка, следуя за капитаном, не могла избавиться от мыслей, крутившихся в голове:

*Он что, ревнует? Где наш капитан? Куда дели капитана? Где тот холодный кусок говорящего льда?*

Она украдкой рассматривала спину Леви, пытаясь разгадать его истинные чувства.

На следующий день, как бы Вэйвер этого ни хотелось, ей пришлось отправиться в больницу Разведки для полного обследования.

— Ну что ж, результатик не самый плачевный, но и не сильно радужный, — объявил врач всея разведки, входя в палату с пачкой бумаг в руках.

Пол Бигль производил внушительное впечатление: широкоплечий, ростом под метр девяносто, с чёткими чертами лица, прямоугольными очками в тонкой металлической оправе, аккуратным носом с горбинкой и каштановыми волосами, уложенными наподобие причёски Эрвина Смита. Его изумрудные глаза и низкий, объёмный голос внушали спокойствие и уверенность. При всей брутальной внешности он обладал мягким и добрым характером, чем напоминал Вэйвер детского врача.

— Начнём, пожалуй, по порядочку, — продолжил он, присаживаясь рядом с койкой. — Сотрясение не тяжёлое, через пару дней всё будет славненько. С рёбрами и рукой немного сложнее: рёбра заживают долго и не самым приятным образом, но через недельки две должно стать получше. Перелом ручки у нас закрытый, и, к счастью, срастаться она начала правильно. А то пришлось бы заново ломать, а кому оно надо, правильно? А с ножкой вообще всё просто: повреждения не самые страшные, заражения нет. Пару недель полежишь в лазарете — и можно будет приступать к лёгким нагрузкам.

— А можно как‑то избежать этот момент? — взвыла Вэйвер, сидя на койке. Она состроила умоляющий взгляд, хлопая ресничками. — Я бы сама делала перевязки или даже попросила бы майора. И в своей комнате как‑то проще соблюдать постельный режим.

— Вэйвер, ты не меняешься, — вздохнул Бигль, снимая очки и поправляя выбившиеся из причёски прядки волос. — Я позволю тебе ехать в штаб лишь потому, что иначе ты сбежишь втихушку. Но не думай, что это поблажка. Я подробно изложу отчёт о твоём состоянии Леви и скажу, чтоб следил за твоим постельным режимом. И не дай бог ты не будешь выполнять мои рекомендации — сразу отправлял тебя сюда. Всё поняла?

— Пол, ты лучший, — расплылась в улыбке девушка, тут же соскочив с койки.

— Давай вот без таких резких движений, — строго осадил её врач.

— Кстати, как там Рик и Ник? — немного поникнув, спросила лейтенант.

Лицо Бигля мгновенно стало серьёзным и слегка грустным.

— Пока ничего не скажу. Рик потерял много крови, и к тому же заражение не прошло мимо. А у Ника сильное сотрясение, переломано много костей. По всей видимости, он видел, как пострадал его брат, потому что есть некоторые сердечные осложнения.

— Ясно... — тихо произнесла Вэйвер.

— Пока ещё рано говорить о том, что их ждёт, — мягко продолжил Бигль. Он аккуратно подцепил разведчицу за подбородок и заглянул ей в глаза. — Если бы не ты, они бы погибли за стенами, не имея никакого шанса. Ты их ангел‑хранитель. И если... и когда они выкарабкаются, по гроб жизни будут должны.

— Спасибо, — прошептала девушка, чувствуя, как в груди теплеет от его слов.

После разговора с врачом Вэйвер, опираясь на костыли, медленно направилась к выходу из больницы. Солнце слепило глаза, а свежий воздух наполнял лёгкие, даря ощущение свободы.

Вернувшись в штаб, Вэйвер Блейк застала оживлённую тренировку. Солдаты отрабатывали приёмы рукопашного боя — воздух наполнялся ритмичными ударами, тяжёлым дыханием и короткими командами инструкторов. Звон металла, топот ног и резкие выкрики создавали особый ритм, к которому Вэйвер невольно прислушалась.

Она решила сразу отдать заключение врача капитану, а заодно понаблюдать за спаррингами новичков. Леви стоял в стороне, скрестив руки на груди, — его взгляд скользил по тренирующимся с холодной сосредоточенностью. Вэйвер подошла бесшумно, молча протянула ему листок с рекомендациями Пола Бигля.

Леви взял бумагу, бегло взглянул на заголовок, затем вчитался внимательнее. Его брови слегка сдвинулись, губы сжались — он явно отмечал для себя ключевые пункты.

Пока капитан изучал документ, Вэйвер перевела взгляд на площадку. Её внимание привлёк спарринг между Люком и Жаном. Она улыбнулась и приподняла бровь, взглядом показав на Кирштайна.

«Странно, что Бейц решил встать в спарринг именно с ним», — подумала Вэйвер. Жан только закончил кадетку — его движения ещё выдавали неопытность, хотя старание было очевидным. Люк же давно служил в армии: его стойка была уверенной, удары — чёткими, а взгляд — сосредоточенным.

В ответ на немой вопрос девушки Люк лишь пожал плечами, смущённо показав ямочки на щеках. На его лице читалось: «Сам не знаю, как так вышло, но отступать некуда».

— Хорошо, иди отдыхай, — спокойно сказал Аккерман, складывая листок и убирая его в нагрудный карман форменной куртки. — Я позже передам Ханджи, какие тебе нужны лекарства.

Вэйвер лишь кивнула и поплелась в замок. Ей даже представить было сложно, что целых две недели придётся заниматься... ничем.

«Ну не может быть так, — мысленно возмущалась она, шагая по каменному коридору. — Бездельничать весело только тогда, когда вокруг занятия неинтересные. А тут — ни патрулей, ни разведки, ни даже банальной уборки! Но деваться некуда».

Проходя мимо группы солдат, она уловила шёпот невысокого короткостриженного парнишки:

— Это та самая, что вернулась из‑за стен? — спросил он у Жана, понизив голос.

Тот лишь кивнул, не сводя взгляда с лейтенанта. В его глазах читалось восхищение, смешанное с лёгким страхом — словно он боялся, что Вэйвер вдруг обернётся и спросит: «А ты кто такой?»

Две недели тянулись невыносимо долго. Время словно растянулось в вязкую массу, где каждый день был похож на предыдущий.

Чем занималась Вэйвер: пялилась в потолок, считая трещины и пятна на штукатурке; вспоминала мелодии знакомых песен, напевая их про себя; пыталась сочинять — давно забытое увлечение, которое вдруг вновь пробудилось.

Она достала из ящика старый блокнот, покрытый пылью. Первые строки выходили коряво, но постепенно слова начали складываться в рифмы. Она писала о закатах, о ветре, о лошадях — обо всём, что когда‑то казалось обыденным, а теперь превратилось в драгоценный осколок прошлой жизни.

Каждый день она находила повод поспорить с Леви. Чаще всего — из‑за уборки.

— Капитан, ну дайте мне прибраться! — в очередной раз ныла она, стоя в дверях его кабинета. — Беспорядок меня бесит! Эти пыльные полки, эти разбросанные бумаги... Я же вижу, что вы даже не пытаетесь навести порядок!

— Ты на больничном. Никаких физических нагрузок, — отрезал Леви, не отрываясь от документов. — Если хочешь, могу дать тебе книгу.

— Книгу?! — она всплеснула руками. — Я не инвалид, я просто... немного поломанная!

Через неделю она с изумлением наблюдала, как сам капитан методично вымывает её комнату. Он двигался с привычной точностью: тряпка в руках, ведро с водой у ног, лицо — невозмутимое, будто он выполнял очередное боевое задание.

— Довольна? — бросил он, выжимая тряпку. — Как выйдешь с больничного, будешь конюшню чистить.

— Вы... вы серьёзно? — она рассмеялась, забыв о боли в рёбрах. — Капитан Леви Аккерман лично моет мою комнату! Это же историческое событие!

Он лишь хмыкнул, но в глазах мелькнуло что‑то тёплое — почти улыбка.

Их отношения после возвращения Вэйвер заметно потеплели. Они всё так же спорили и пререкались, но теперь в этом не было прежней ненависти. Это стало чем‑то вроде игры — лёгкой, почти дружеской перепалкой, поднимающей настроение обоим.

К Вэйвер каждый день заходили Люк и Жан — чтобы не дать ей заскучать. Люк приносил свежие сплетни из казарм, шутил и смеялся, а Жан — робко, но настойчиво — пытался развеселить её рассказами о своих первых днях в Разведкорпусе и постоянными перепалками с Эреном.

Ханджи была сильно занята: за две недели заглянула лишь дважды. Зато с парнями Блейк сдружилась ещё крепче и ближе познакомилась с 104‑м выпуском. Она слушала их истории, смеялась над их шутками и даже давала советы — не как командир, а как старший товарищ.

Пользуясь своим положением, она каждый день отправляла кого‑нибудь в больницу — проверить, как обстоят дела у братьев Луц. Обычно это был кто‑то из новичков — они охотно соглашались, видя, как важно это для лейтенанта.

Но, к её глубокому сожалению, за всё это время почти ничего не изменилось: Рик и Ник так и не пришли в себя. Врачи говорили о медленном восстановлении, о необходимости ждать, но для Вэйвер это звучало как приговор.

— Они сильные, — повторяла она себе. — Они выкарабкаются. Обязательно.

По истечении злосчастных двух недель Вэйвер наконец сняли гипс с руки и разрешили постепенно нагружать тело. После очередного обследования у Пола Бигля она решила зайти к братьям.

Чистая светлая палата. Белые стены, запах антисептиков, тихий гул за окном. В центре — две койки, на которых лежали два идентичных парня. С закрытыми глазами их и правда было не отличить: одинаковые черты лица, одинаковые пряди светлых волос, упавшие на лоб.

Как только разведчица переступила порог, ноги стали будто ватными. Сердцебиение участилось, больно кольнув где‑то внутри. Каждый вдох и выдох давались тяжелее, чем обычно.

Сделав буквально пару шагов, девушка не выдержала и вышла из палаты. Она прислонилась к стене, закрыла глаза. Чувствовала, как глаза налились влагой, а ком в горле становился всё больше и противнее.

Без слов она развернулась и направилась к выходу. Так она и уехала обратно в штаб — молча, с тяжёлым сердцем и невысказанными словами, застрявшими где‑то между рёбрами.

Вернувшись в свою комнату, Вэйвер села у окна. Закат окрашивал небо в багряные тона, но ей было не до красоты. Мысли крутились вокруг одного: *Когда Рик и Ник очнутся? Что ждёт её дальше? Сможет ли она вернуться к полноценной службе? Как долго ещё придётся ждать?*

Дверь тихо открылась. На пороге стояла Ханджи. В руках — чашка горячего чая, на лице — мягкая улыбка.

— Как ты? — спросила она, подходя ближе.

— Нормально, — ответила Вэйвер, не отрывая взгляда от окна. — Просто... тяжело.

— Понимаю, — тихо сказала Ханджи, садясь рядом. — Но ты не одна. Мы все рядом.

— Знаю, — кивнула девушка. — И это помогает.

Они сидели молча, наблюдая, как солнце опускается за горизонт. Где‑то вдали слышались голоса солдат, смех, звон посуды. Жизнь продолжалась.

— Завтра будет новый день, — тихо произнесла Вэйвер.

— И мы встретим его вместе, — добавила Ханджи, легонько сжимая её руку. — А пока — выпей чай. Пол сказал, что тебе нужно больше отдыхать.

Вэйвер улыбнулась, взяла чашку. Аромат мяты и мёда наполнил комнату. На мгновение ей показалось, что всё не так уж плохо. Что завтра действительно будет новый день.

Следующим утром Вэйвер проснулась в пять часов — от жуткой жары поднимающегося солнца. Лучи уже пробивались сквозь тонкие занавески, заливая комнату золотистым светом. Воздух стоял тяжёлый, неподвижный, будто предвещая знойный день. В приоткрытое окно не долетало ни дуновения ветра — только отдалённые звуки пробуждающегося штаба: скрип дверей, приглушённые голоса, топот ног по каменным плитам двора.

«Пора восстанавливать режим», — подумала она, с трудом поднимаясь с постели. Каждое движение отзывалось лёгкой болью в рёбрах, но Вэйвер упорно игнорировала дискомфорт. Она потянулась, разминая затекшие мышцы, и бросила взгляд на часы. — «Ещё рано. Но лучше начать день сейчас, чем валяться без дела».

Она собралась в душ. Было ещё слишком рано, чтобы переодеваться, поэтому Вэйвер вышла в домашней одежде: огромная мужская белая рубаха, доставшаяся ей, видимо, от кого‑то из солдат, прикрывала всё до середины бедра, скрывая короткие шортики. Ткань была мягкой, слегка поношенной, но уютной — словно обволакивала её теплом и безопасностью.

В ванной она долго стояла под прохладными струйками воды, позволяя себе несколько минут блаженства. Шум льющейся воды заглушал все посторонние звуки, создавая ощущение уединения. Вэйвер закрыла глаза, представляя, что находится не в казарме, а где‑то далеко — в лесу у ручья, где никто не потревожит её покой.

Затем она аккуратно сменила повязки на рёбрах и ноге. Движения были привычными — за последние две недели она научилась делать это почти не глядя. Расчесала волосы, которые после душа стали послушными и гладкими. Выходя из душевой, она чуть не сбила кого‑то с ног дверью.

— Поаккуратней можно? — огрызнулся Люк, потирая ушибленное плечо. Его голос прозвучал резко, но в глазах мелькнуло облегчение, когда он узнал её.

— Можно, но не в данном случае, — ответила Блейк, коварно улыбнувшись. Она не могла удержаться от лёгкого вызова в голосе — это было частью её натуры, способом защититься от неловкости.

Люк замер на мгновение, пробегаясь взглядом по разведчице. Её волосы были влажными, капли воды слегка намочили белую рубаху, которая свободно висела на хрупких плечах, но при этом выглядела вовсе не как мешок — напротив, подчёркивала её изящество. Из‑под рубахи чуть выглядывали обтягивающие шортики. Раскрасневшиеся щёки, открытые худые ноги, тугая повязка из белого бинта на правой ноге — всё это создавало картину, от которой у парня перехватило дыхание.

Он вдруг осознал, насколько редко видел её вне формы, вне образа суровой разведчицы. Сейчас она была другой — домашней, уязвимой, но при этом невероятно красивой.

— А, это ты, — наконец произнёс он, пытаясь собраться с мыслями. — А ты чего в общую душевую пошла? У вас же на этаже есть.

— Да там уже очередь с утра пораньше, — ответила Вэйвер, слегка пожав плечами. Она заметила, как Люк смущённо отвёл взгляд, и внутри неё шевельнулось странное чувство — смесь удовлетворения и лёгкой вины. — Ну ладно. Доброе утро, кстати.

Она улыбнулась и пошлёпала босыми ногами в свою комнату, оставляя за собой влажные следы на каменном полу.

— Доброе... — пробормотал Люк, провожая её взглядом.

Он никак не мог выбросить из головы увиденное. Образ Вэйвер, такой домашней, уязвимой, но при этом невероятно красивой, засел в его сознании. Он стоял ещё несколько секунд, глядя в ту сторону, куда она ушла, затем тряхнул головой, пытаясь сосредоточиться.

«Сосредоточься, Люк. Ты здесь не для того, чтобы пялиться на коллег», — мысленно одёрнул он себя, но улыбка всё равно проступила на его лице.

Вэйвер быстро переоделась в форму — без ремней и куртки. Ремни всё ещё было трудно носить: они давили на грудную клетку, вызывая неприятные ощущения при каждом вдохе. А куртку надевать не хотелось совсем — с каждым часом становилось всё жарче. Температура уже приближалась к тридцати градусам, а что будет ближе к обеду, даже представить было сложно.

Она подошла к окну, распахнула его шире, впуская немного свежего воздуха. Двор штаба уже оживал: солдаты спешили на построение, кто‑то чистил оружие, кто‑то переговаривался, смеясь. Вэйвер глубоко вдохнула, чувствуя, как запах утренней росы смешивается с ароматом разогретого камня.

Время близилось к утреннему построению. Вэйвер твёрдо решила присутствовать, несмотря на то, что Леви накануне заявил: ещё неделю он не пустит её на тренировки. А о пространственном маневрировании она могла забыть на добрые две недели.

«Ну и ладно, — подумала она. — Тренировки — это не всё. Я всё ещё могу быть полезной. И потом, сидеть в четырёх стенах — хуже пытки».

К тому же, сам Аккерман отчалил рано утром в Стохесс по какому‑то важному делу. Это давало ей свободу действий — хотя бы на один день.

«Сегодня я сделаю то, что хочу», — решила она, надевая ботинки.

День прошёл без происшествий. Вэйвер не вышла из лаборатории ни разу — за исключением обеда и ужина. Она погрузилась в работу: разбирала старые записи, проверяла образцы, составляла отчёты. Время текло незаметно, и к вечеру она почувствовала, как усталость навалилась тяжёлым грузом.

Лаборатория была её убежищем. Здесь пахло химикатами, бумагой и металлом — знакомыми, почти родными ароматами. На столе лежали стопки бумаг, пробирки с разноцветными жидкостями, схемы и чертежи. Вэйвер методично перекладывала листы, сверяла данные, записывала выводы.

Иногда она останавливалась, чтобы взглянуть в окно. Солнце поднималось выше, заливая помещение ярким светом. Тени от пробирок танцевали на стенах, создавая причудливые узоры.

Её мысли то и дело возвращались к Рику и Нику. Она представляла, как они лежат в палате, как медленно восстанавливаются. «Они сильные, — повторяла она себе. — Они выкарабкаются. Обязательно».

Но тревога не отпускала. Вэйвер знала: их состояние остаётся нестабильным. Врачи говорили о медленном восстановлении, о необходимости ждать, но для неё это звучало как приговор.

«Я должна что‑то сделать», — думала она, но понимала, что её возможности ограничены.

К вечеру глаза начали слипаться, мышцы ныли от долгого сидения, но она упорно продолжала работать. Лишь когда солнце начало клониться к закату, она поняла: пора остановиться.

Она медленно поднялась, размяла плечи, потянулась. В лаборатории стало прохладно — дневной зной сменился вечерней свежестью. Вэйвер собрала бумаги, убрала пробирки, потушила лампу.

«Ещё один день», — подумала она, глядя на результаты своей работы. — «Может, это хоть немного поможет».

Безумно уставшая и сонная, Вэйвер плелась на чердак. Она давно не была здесь — с тех пор, как Леви показал ей фортепиано. «Осталось ли оно в таком же хорошем состоянии? — думала она. — И осталось ли вообще?»

Поднимаясь по лестнице, она ощущала, как каждый шаг отдаётся в мышцах. Ступени слегка поскрипывали под ногами, а воздух становился всё прохладнее. Наверху было тихо — только ветер шумел за окном, да где‑то вдали слышался отдалённый лай собак.

Зайдя в помещение, она поставила свечу в железном подсвечнике с ручкой на музыкальный инструмент. Пламя дрогнуло, отбрасывая причудливые тени на стены. Свет был мягким, тёплым, создавая атмосферу уюта и ностальгии.

Вэйвер провела рукой по чёрной лакированной крышке. Дерево было гладким, прохладным на ощупь. Она достала банкетку из‑под инструмента, села, нажала пару клавиш. Фортепиано было расстроено совсем немного — видимо, кто‑то время от времени следил за ним.

Её пальцы заскользили по клавишам, извлекая первые ноты. Мелодия была тихой, задумчивой — такой же, как её мысли. Звуки наполнили комнату, отражаясь от стен, создавая иллюзию, что она не одна.

Воспоминания нахлынули волной: подвал у Луцов, смех Рика и Ника, их шутки, их поддержка. Они часто собирались там по вечерам — играли в карты, пили чай, рассказывали истории.

Эти образы отозвались тупой болью внутри. Она ведь так и не смогла зайти к ним, посидеть, поговорить. Каждый раз, когда она приближалась к палате, ноги становились ватными, а горло сжималось.

И тогда в голове всплыло далёкое прошлое — то, о котором она так редко вспоминала. Именно тогда она написала свою первую песню.

Вэйвер начала петь — аккуратно, нежно и печально. Её голос, поначалу робкий, словно пробуждался вместе с мелодией, постепенно наполнялся силой, а слова разлетались по ночной тиши, словно невесомые перья. В комнате царила особая атмосфера: лунный свет проникал сквозь окно, рисуя на полу причудливые узоры, а тени от мебели казались живыми, будто прислушивались к песне.

Казалось, даже сверчки затихли, прислушиваясь к мелодии, полной тоски и невысказанной боли. Даже ветер, обычно беспокойный, притих, будто боясь нарушить эту хрупкую гармонию.

Как тебе на небесах? 
Признаться честно, я скучаю. 
Забыть боюсь твой нежный взгляд, 
Того не замечая, 
Мне тебя так не хватает... 
  
Как тебе на небесах? 
Как тебе на небесах? 
Ты меня видишь, точно знаю, 
Когда я мучаюсь и улыбаюсь... 
Я прошу, спустись, 
Поговорим за кружком чая... 
Как тебе на небесах?

С каждой строчкой её голос становился увереннее — так же, как и ком в горле, который она тщетно пыталась проглотить. Фортепиано будто подстраивалось под настроение девушки: звуки становились тише, словно инструмент боялся помешать, старался не заглушить её исповедь. Он пел вместе с ней — тихо, бережно, поддерживая каждую ноту, отзываясь на каждую эмоцию.

Вэйвер закрыла глаза, погружаясь в воспоминания. Перед её внутренним взором проносились образы: брат, смеющийся, с искрящимися глазами; родители, обнимающие её; друзья, собравшиеся за большим столом... Всё это было так живо, так близко — и в то же время бесконечно далеко.

Прошёл с лишним год, 
Вернись на час, вернись на два, 
Спой мне, пусть мимо нот, 
Слова «ты у меня одна»... 

Кажется, что ты ещё есть, 
Но далеко ждёшь наших встреч. 
Я прошу об одном, 
Вернись, побудь со мною здесь...

Последние слова прозвучали сдавленно. На клавишу с нотой «ми», подсвеченную мягким светом полной луны, упала солёная от горя и печали слезинка. Вэйвер больше не могла держать эти эмоции в себе — внутри будто просто не осталось места для других чувств. Вторая слеза не заставила себя ждать и медленно потекла по щеке, оставляя влажный след.

Она не пыталась сдержать слёзы — они были частью этой песни, частью её души, которую она наконец позволила себе обнажить.

— Красиво... — оглушительно в полной тишине прозвучал низкий голос Эрвина Смита.

От неожиданности Блейк подскочила, и банкетка, на которой она сидела, с жутким грохотом свалилась на бок. Вэйвер резко обернулась, её сердце бешено колотилось в груди.

— Прости, не хотел напугать тебя, — поспешил оправдаться Смит, поднимая банкетку. Его движения были плавными, осторожными, словно он боялся спугнуть её, как дикое животное.

— Ничего... — шёпотом ответила девушка, поспешно стирая застывшую на щеке слезинку. Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла жалкой, дрожащей. — Я просто не услышала, как вы зашли.

Глаза Эрвина слегка расширились от удивления. Он впервые видел такие эмоции у Вэйвер. Она всегда старалась прятать их за саркастической улыбкой, шутила в течение дня, держалась бодро и уверенно. Даже для такого опытного психолога, как Смит, её слёзы стали неожиданностью.

Он молча подошёл ближе, внимательно изучая её лицо. В её глазах читалась такая глубокая печаль, что у него самого защемило сердце.

— Как ты себя чувствуешь? — аккуратно поинтересовался начальник, медленно сокращая расстояние между ними. Его голос звучал мягко, заботливо, без привычной командирской твёрдости.

— Всё... хорошо, — эти два слова дались девушке особенно тяжело. Голос дрогнул, и она опустила взгляд, избегая его проницательного взора. Её пальцы нервно теребили край рубашки, а дыхание было прерывистым.

Смит молча подошёл вплотную и нежно обнял разведчицу. Его массивная мужская рука мягко погладила её по шелковистым волосам, словно пытаясь утешить, забрать часть её боли. Он не говорил ничего — просто был рядом, позволяя ей выплакаться.

Плотина, которую Вэйвер так долго выстраивала внутри себя, была окончательно снесена волной эмоций. Девушка начала плакать навзрыд, не пытаясь подавить всхлипы. Её плечи содрогались, а слёзы лились ручьём, оставляя мокрые пятна на его форменной куртке.

Лед под ногами проломился, а ледяная вода всё глубже и глубже утаскивала на дно, заставляя захлёбываться в собственных чувствах. А Эрвин спокойно ждал. Сейчас, когда в его объятиях рыдала девушка, ставшая ему небезразличной, когда он видел слёзы, которых раньше никогда не замечал, его сердце сжималось от осознания: ничем он не может ей помочь, кроме как просто быть рядом.

Он не пытался утешать её словами — знал, что сейчас они будут лишними. Вместо этого он просто держал её, позволяя выплакаться, выпустить наружу всё, что копилось годами.

Они стояли так около пяти минут, пока Вэйвер не успокоилась и не отлипла от тёплой, мускулистой груди командора. Её дыхание стало ровнее, а плечи перестали содрогаться.

— Простите, — выдавила из себя Блейк, шмыгая носом. Она смущённо вытерла остатки слёз, чувствуя неловкость от своей слабости.

— Тебе не за что извиняться, — Смит аккуратно стёр оставшуюся слезинку со щеки разведчицы и заглянул в заплаканные глаза. В его взгляде не было осуждения или жалости — только искренняя забота и понимание. — Идём, выпьем чаю.

В ответ девушка лишь коротко кивнула и послушно последовала за командором.

Угнездившись в излюбленном капитаном кресле, Вэйвер уткнулась подбородком в колени, поджатые к груди. Она наблюдала, как Эрвин заваривает две чашки горячего чая. В комнате царил полумрак, лишь лампа на столе отбрасывала мягкий свет, создавая уютную атмосферу. Запах чая смешивался с ароматом воска от свечи, добавляя ощущение домашнего тепла.

Эрвин двигался плавно, с той особой грацией, которая всегда отличала его. Он аккуратно налил воду в заварник, дал чаю настояться, затем разлил его по кружкам. Каждое его движение было продуманным, успокаивающим.

— Может, хочешь с мёдом или вареньем? — поинтересовался Смит, через плечо покосившись на измотанную разведчицу. В его голосе звучала неподдельная забота.

— Без разницы, — абсолютно без эмоций ответила девушка. Ей сейчас действительно было всё равно на чай. Голова была забита мыслями о смерти и боли, воспоминания терзали её изнутри. Она смотрела на свои руки, на тонкие пальцы, которые казались ей сейчас такими хрупкими, почти прозрачными.

— Хорошо, тогда ты будешь не против малинового варенья, — ответил командир, уже перемешивая сладкий чай в кружках. Он протянул одну чашку Вэйвер, слегка улыбнувшись. — А теперь рассказывай.

— Что рассказывать? — не поняла Вэйвер, принимая чашку и сразу обвивая её тонкими пальчиками, словно пытаясь согреться. Тепло кружки немного успокоило её, но внутри всё ещё бушевала буря.

— Я же психолог. Мне можно рассказывать абсолютно всё. Что тебя тревожит, из‑за чего ты была так расстроена, и чего же ты натерпелась в прошлом, — Эрвин потихоньку отпил ароматный чай и начал внимательно изучать девушку ясным, проницательным взглядом, пытаясь проникнуть в глубину её души. Его глаза, казалось, видели её насквозь, но в них не было осуждения — только желание понять.

— Боюсь, рассказ получится слишком длинным, — с горечью сказала Блейк. Она сделала глоток чая, чувствуя, как тепло разливается по телу, но не способно согреть её изнутри.

— А мы разве куда‑то торопимся? — мягко спросил Смит, слегка наклонив голову. Его голос звучал успокаивающе, словно тихая мелодия.

— Ну хорошо... только я не знаю, с чего начать, — она вздохнула, глядя в чашку, словно искала там ответы.

— Давай по порядку, с самого начала.

— Сначала всё было... по‑настоящему, — начала она, голос звучал глухо, будто издалека. — Дом, в котором пахло выпечкой по утрам. Мама всегда пекла что‑то к завтраку — то булочки с корицей, то яблочный пирог. Аромат наполнял весь дом, и даже зимой казалось, что где‑то рядом лето. Отец учил меня ездить верхом. У нас была старая кобыла, Мирра, она была терпеливой, никогда не пыталась меня сбросить. А брат... — её губы дрогнули в слабой улыбке, и на мгновение в её глазах вспыхнул тёплый свет. — Он был моим лучшим другом. Мы могли болтать часами, придумывать истории, убегать в лес и строить шалаши. Он знал все мои секреты, а я — его. Мы делились мечтами, смеялись над глупостями, иногда даже плакали вместе, когда что‑то шло не так.

Она замолчала, вспоминая. Перед глазами вставали картины: солнечный двор, залитый светом; смех брата, звонкий, как колокольчик; тепло отцовских рук, поднимавших её на седло; мамины руки, замесавшие тесто, её улыбка, когда она ставила на стол свежеиспечённый пирог. Это было не свойственно семьям, жившим в большом городе, но родители умудрялись создать сказочную атмосферу. Вэйвер почувствовала, как сердце сжимается от тоски — эти образы были такими яркими, такими живыми, что на мгновение ей показалось, будто она может вернуться туда, просто закрыв глаза.

— Они погибли внезапно, — продолжила она, голос стал твёрже, будто она заставляла себя говорить сквозь комок в горле. — Пьяный водитель не справившийся с управлением погубил и себя и их, оставив четверых детей без родителей. Я узнала об этом от соседей — пришла домой, а дом пустой, холодный. Ни запаха выпечки, ни смеха, ни голосов. Только тишина. И эта тишина... она была громче любого крика.

Её пальцы сжали край пледа так сильно, что побелели костяшки. Она глубоко вдохнула, пытаясь взять себя в руки.

— Брат тогда... он сразу стал другим. Взрослым. Не по годам, а по необходимости. Он взял на себя всё. Нашёл работу на стройке, чтобы нас содержать. Каждое утро уходил с рассветом, возвращался затемно. Его руки быстро покрылись мозолями, спина согнулась от тяжёлого труда, но он никогда не жаловался. А я... я старалась помогать. Готовила, убирала, ждала его. И каждый вечер, когда он возвращался, я чувствовала, что мы ещё семья. Что мы ещё можем быть счастливы, несмотря ни на что.

— Потом... — она запнулась, но продолжила, голос дрогнул. — Потом он тоже погиб. Он возвращался домой, и... — она резко выдохнула, будто слова давались ей с физической болью. — На него напали. Группа каких-то отморозков — не знаю. Но его нашли утром, недалеко от дома. Он так и не дошёл до порога. Даже не успел сказать мне «прощай».

В комнате стало ещё тише. Даже часы, казалось, замедлили ход, будто боялись нарушить эту скорбную паузу. Лунный свет скользнул по её лицу, подчеркнув слёзы, которые она больше не могла сдерживать.

— После этого меня забрала тётя, — продолжила Вэйвер, голос её стал ровным, почти безжизненным. — Она жила в квартире в городе, далеко от нашего дома. Я не хотела уезжать, но... выбора не было. Она была доброй, старалась заботиться, покупала мне одежду, готовила еду, но... — девушка пожала плечами, и в этом движении была вся её боль. — Это было уже не то. Всё было не то. Дом тёти был чистым и уютным, но в нём не было души. Не было смеха, не было историй у камина, не было ощущения, что ты дома.

Она сделала глоток остывшего чая, но он уже потерял вкус, оставив лишь горькое послевкусие. Она поставила чашку на стол, её руки слегка дрожали.

— В новой школе я пыталась завести друзей, — сказала она, глядя куда‑то вдаль, будто видела перед собой те дни. — И у меня получилось. Сначала один человек, потом ещё двое. Мы стали проводить время вместе, смеялись, мечтали о будущем. Ходили на прогулки, устраивали пикники, рассказывали друг другу о своих страхах и надеждах. Они стали для меня новой семьёй, пусть не по крови, но по духу. И я думала, что наконец‑то всё налаживается. Что я могу быть счастлива снова.

Её губы дрогнули, и она замолчала на мгновение, собираясь с силами.

— Но... — продолжила она, и голос её зазвучал ещё тише, почти шёпотом. — Один за другим они начали уходить. Болезни, несчастные случаи, даже глупые случайности. Каждый раз я теряла кого‑то, кто становился мне дорог. И каждый раз мне казалось, что это не может быть совпадением. Что я приношу беду. Что если я рядом с кем‑то, то он обязательно пострадает.

Эрвин нахмурился, но сдержал комментарий. Он понимал, что сейчас важно дать ей высказаться, не пытаясь сразу же опровергнуть её мысли. Он видел, как она борется с собой, как пытается найти смысл в череде потерь, как ищет виноватого — и чаще всего находит себя.

— Когда мне исполнилось восемнадцать, тётя умерла, — продолжила Вэйвер. — Рак. Внезапно. Я осталась совсем одна. Тогда я решила, что больше не буду зависеть от других. Буду сильной. Буду сама о себе заботиться. Поступила в университет, начала работать, копила деньги. Думала, что если буду всё контролировать, то ничего плохого больше не случится. Что если я буду достаточно осторожной, достаточно умной, достаточно сильной, то смогу защитить себя и тех, кто рядом.

Она усмехнулась, но в этой усмешке не было ни капли веселья. Это была усмешка человека, который понял, что все его усилия были напрасны.

— И вот я здесь. В Разведкорпусе. Где каждый день — это риск, каждый выход — это возможность не вернуться. Но... — она подняла глаза на Эрвина, и в её взгляде была смесь горечи и решимости. — Здесь я хотя бы знаю, что сама выбрала этот путь. Что никто не пострадает из‑за меня. Потому что я не позволяю себе привязываться слишком сильно. Потому что если я потеряю кого‑то здесь, то это будет моя вина, моя ответственность, а не проклятие, которое я несу.

Эрвин долго молчал, обдумывая её слова. Он видел, как она старается держаться, как прячет боль за маской спокойствия. Но теперь, когда она позволила себе быть уязвимой, он мог разглядеть глубину её страданий. Он видел перед собой не просто бойца, не просто подчинённую, а человека, который прошёл через ад и всё ещё пытался найти в себе силы жить дальше.

— Теперь рядом с тобой есть люди, которым ты не безразлична, — сказал он мягко, но твёрдо. — Не нужно всё взваливать только на себя. Эмоции — это не слабость. Ни у одного солдата, знающего тебя хоть пять минут, никогда не повернётся язык сказать, что ты слаба. Ты сильнее, чем думаешь. Ты пережила то, что сломало бы многих, но ты всё ещё здесь. Ты всё ещё борешься.

Он сделал паузу, затем добавил, слегка улыбнувшись:

— А что с Леви? Вы вроде стали меньше ругаться.

Вэйвер выдохнула, уткнулась лбом в колени и тихо взвыла:

— Я не совсем понимаю, что между нами происходит, — выдохнула Вэйвер, и в её голосе прозвучала такая искренняя растерянность, что Эрвин невольно сжался.

Она уткнулась лбом в колени, плечи содрогнулись, и из груди вырвался тихий, надрыв стон — не крик, не всхлип, а тот самый звук, который рождается, когда боль слишком велика, чтобы её выразить словами.

— Каждый раз, когда я пытаюсь узнать его получше, он становится колючим и агрессивным. Отгораживается стеной из сарказма и резких слов. Я чувствую, что за этой бронёй что‑то есть — что‑то настоящее, тёплое, живое... Но как до этого добраться? Как показать ему, что я не хочу навредить, что мне просто важно знать, что с ним всё в порядке?

Её пальцы нервно сплелись, сдавливая ткань юбки. В полумраке комнаты её лицо казалось бледным, почти прозрачным, а тени под глазами выдавали годы невысказанной боли. Она подняла глаза на Эрвина, и в их глубине читалась искренняя растерянность — смесь обиды, тревоги и неутолённой жажды понимания.

— Я пробовала по‑разному: шутила, чтобы разрядить обстановку, задавала ненавязчивые вопросы, даже молчала рядом, надеясь, что он сам начнёт разговор. Но каждый раз — один и тот же результат. Он отступает, закрывается, смотрит так, будто я нарушаю какую‑то незримую границу. А потом я начинаю думать: может, я и правда слишком настойчива? Может, ему просто не нужно моё внимание?

В её голосе зазвучала горечь, но не злая, не обвиняющая — скорее усталая, как у человека, который слишком долго искал ответы в темноте.

— И самое странное — мне кажется, что ему *нужно* это внимание. Что где‑то глубоко внутри он хочет, чтобы его поняли. Но он боится. Боится довериться. Боится, что если позволит себе быть уязвимым, то снова потеряет. Как будто у него внутри есть эта рана, которую он никому не показывает, потому что знает: если кто‑то дотронется до неё, будет ещё больнее.

Она замолчала, будто сама испугалась того, что произнесла. Её пальцы разжались, ладони легли на колени, словно она пыталась успокоить саму себя.

Эрвин слушал внимательно, не перебивая. В его взгляде не было ни осуждения, ни снисходительности — только тихое, сосредоточенное понимание. Он знал: иногда человеку нужно не решение, а возможность выговориться, облечь в слова то, что годами копилось внутри.

— Он тоже пережил немало, — наконец произнёс он мягко, но твёрдо. — И его защита — это не каприз, не дурной характер. Это инстинкт. Как у зверя, который, однажды раненный, больше не подпускает к себе никого, даже если человек пришёл с добром.

Он слегка наклонился вперёд, подбирая слова с той тщательностью, которой всегда отличался. Его голос звучал ровно, без пафоса, но в нём чувствовалась твёрдая уверенность, которая могла бы поддержать даже самого отчаявшегося.

— Дай ему время. Не потому, что он этого заслуживает больше, чем ты. А потому, что иначе ты рискуешь потерять и его, и себя. Ты не обязана пробиваться сквозь его стены силой. Пусть он сам решит, когда готов их опустить.

Вэйвер закрыла глаза, глубоко вдохнула, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Её грудь вздымалась неровно, будто она боролась с собой — с желанием возразить, с потребностью доказать, что она права в своих чувствах.

— Хотелось бы, чтобы со временем всё становилось лучше, — прошептала она, и в её голосе прозвучала почти детская обида. — Но пока всё в точности наоборот. Каждый раз, когда мне кажется, что между нами что‑то меняется, он снова делает шаг назад. И я остаюсь с этим ощущением: будто я стою у закрытой двери, а ключ лежит у него в кармане, но он не хочет его доставать.

Она сжала кулаки, но тут же расслабила пальцы, будто осознав, что даже в гневе или разочаровании нет смысла.

— Иногда мне кажется, что я просто придумала себе то, чего нет. Что я вижу в нём то, что хочу видеть, а не то, что есть на самом деле. Но потом он делает что‑то... совсем незначительное. Например, смотрит на меня чуть дольше обычного, или в его голосе звучит что‑то, чего раньше не было. И я снова начинаю надеяться. А надежда — это самое опасное чувство, потому что она делает тебя уязвимой.

Эрвин не стал отвечать сразу. Он знал, что некоторые истины нельзя объяснить словами — их нужно пережить, перечувствовать, пропустить через себя. Вместо этого он просто кивнул, давая ей понять: он слышит её. Он видит её боль. И он не считает её глупой или слабой за то, что она чувствует.

— О ком была твоя песня? — спросил он тихо, меняя тему, но не разрывая той тонкой нити доверия, что протянулась между ними.

Вэйвер замерла. Её пальцы, до этого беспокойно теребившие край пледа, наконец расслабились. Она медленно подняла голову, и в её глазах отразился лунный свет — холодный, но в то же время удивительно чистый.

— О моём старшем брате, — ответила она, голос звучал глухо, будто издалека. Она сильнее поджала к себе ноги, обхватила колени, словно пытаясь укрыться от воспоминаний, но они уже накатили волной. Она не стала сдерживать ещё одного потока слёз. Они текли тихо, без всхлипов, но с такой силой, что казалось, будто изнутри вырывается что‑то давно запертое.

Эрвин молчал. Он не пытался утешить её словами, не тянулся за платком — он просто был рядом. И этого оказалось достаточно.

— Каким он был? — повторил он вопрос, но теперь в его тоне звучало не любопытство, а почти благоговейное желание прикоснуться к тому свету, который когда‑то согревал её жизнь.

— Весёлым... — начала она, и на её лице промелькнула тень улыбки — хрупкой, как первый луч солнца после долгой ночи. — Он мог поднять настроение одной своей улыбкой. Даже в самые хмурые дни, когда мир казался серым и безрадостным, он находил способ заставить меня смеяться. То анекдот расскажет, то придумает какую‑нибудь глупую игру, то просто начнёт кривляться, как клоун.

Она замолчала, будто прислушиваясь к эху его смеха, которое до сих пор жило где‑то в глубине её памяти.

— Он всегда был рядом. Если я падала с велосипеда — он поднимал меня, если я плакала из‑за какой-нибудь ерунды— он утешал, если мне казалось, что весь мир против меня — он говорил: «Не бойся, я с тобой». Он защищал меня не только от мальчишек во дворе, но и от моих собственных страхов. Он знал все мои секреты, а я — его. Мы были как два кусочка одного целого.

Её голос задрожал, но она продолжила, будто боялась, что если остановится, то потеряет эту нить воспоминаний навсегда:

— Он говорил, что я его самый близкий человек во всём белом свете. Что без меня ему было бы скучно и одиноко. А я верила. Потому что и для меня он был всем. Моим защитником, моим другом, моим проводником в этом мире.

Она глубоко вдохнула, пытаясь сдержать рыдание, но оно всё же прорвалось наружу — тихое, сдавленное.

— Но он ушёл вместе с родителями. Быстро. Внезапно. Даже не успел ничего понять. И в тот момент я почувствовала, будто кто‑то вырвал из моей груди кусок сердца и оставил там пустоту. Пустота, которая до сих пор не заполняется.

Она опустила взгляд, будто увидела перед собой тот день — холодный, серый, с тяжёлым небом, которое будто оплакивало их потерю.

— Я помню, как стояла у их могилы. Я думала, что если буду плакать достаточно сильно, то они услышат меня и вернутся. Но они не вернулись. И тогда я поняла, что мир не всегда справедлив. Что иногда самое дорогое у тебя просто берут и уносят, не спрашивая разрешения.

Её руки сжались в кулаки, но потом снова расслабились — будто она наконец приняла то, что не может изменить.

— А потом... потом я научилась жить с этой пустотой. Нашла новые люди, новые цели. Но иногда, в тишине, я всё равно слышу его голос. Он говорит: «Всё будет хорошо». И я хочу верить, что это правда.

Допив чай, Вэйвер почувствовала, как усталость, годами копившаяся в её теле и душе, наконец взяла верх. Её веки отяжелели, мысли стали расплываться, а голос — затихать. Она не заметила, как её голова опустилась на подлокотник кресла, а дыхание стало ровным и глубоким.

Эрвин наблюдал за ней. В мягком свете лампы её черты казались особенно тонкими, почти детскими. Он отметил про себя, как сильно она истощена — не только физически, но и душевно. Сколько же боли можно уместить в одном хрупком теле.

Продолжение следует...