предсмертный вальс
Они не знали, что время утекает
Всю неделю ребята жили в домике у леса. Старый, с покосившимся крыльцом и запахом дождя в деревянных стенах, он стал для них временным домом — убежищем, где никто не требовал быть взрослыми. Там можно было снова смеяться без оглядки, валяться в траве, слушать музыку в колонке, пока за окнами бушевал дождь.
В солнечные дни они бегали по полю и ныряли в прохладную гладь пруда, крича так, будто могли перекричать весь мир. Все, кроме Кейджу — он не мог бегать, но и не жаловался. Он сидел у подоконника, укутанный в мягкий плед, и смотрел, как другие кружатся по полю, будто в каком-то летнем вальсе.
— Жаль, что ты не с нами, — однажды прошептал Миндже, усевшись рядом.
Кейджу не ответил — только тихо кивнул, опустив взгляд. Иногда он рассказывал Миндже свои мысли — о звуках дождя, о том, как странно пахнет лето, и как будто оно знает, что вот-вот закончится. Миндже слушал внимательно. Он не знал, как помочь, и потому просто оставался рядом. Иногда этого было достаточно.
В дождливые дни всё замирало. Деревянный пол скрипел под носками, в чайнике гремели кубики сахара, и тишина заполняла комнаты. Но даже в такие дни Донхва и Гехун находили способ нарушить покой.
— ДОМОЙ ИДИ! — кричал Гехун, выбегая из дома с ветровкой, которая уже ничего не спасала.
— ИДИ НА ХУЙ! — орал в ответ Донхва, петляя между соснами, с громким смехом и скейтом в руках.
Они возвращались мокрые, испачканные в траве, с цветами в волосах и грязью до колен. Их дыхание сбивалось, но в глазах блестело счастье.
— Вы там кувыркались что ли? — спрашивал Миндже, не отрывая взгляда от книги, на груди у него тихо посапывал Кейджу.
— Неважно, — бубнили парни в унисон, отводя глаза, но без стыда. Просто хотелось, чтобы это осталось только их. Их глупый, детский, тёплый секрет.
⋆
Однажды вечером, когда снова пошёл дождь, Гехун принял решение, о котором потом вспоминал, даже когда веки стали тяжёлыми, а улыбка больше не держалась на лице.
— Донхва, иди сюда! — закричал он сквозь шум листвы. Голос его был весёлый, почти игривый.
— Не-а! — Донхва только хмыкнул и побежал дальше, скейт стучал по бедру.
— Я же догоню! — Гехун бросился следом, промокая до нитки, но не останавливаясь.
— А ты попробу... ААА! — крик Донхвы оборвался. Он оступился, подвернул ногу и с глухим хрустом упал прямо на скейт. Тот треснул. Пластик и дерево разошлись пополам.
— Донхва! — через секунду Гехун был рядом, опускаясь на колени, оценивая ушибленную ногу.
— Я в порядке... — пробормотал Донхва, вытаскивая из-под себя сломанный скейт. Пластина корпуса треснула, будто раскололась половинка сердца.
Гехун поднял взгляд. Скейт был сломан пополам. Донхва пытался улыбнуться, но губы дрожали.
— Мой любимый скейт... — сказал он тихо, натягивая на лицо неумелую улыбку. Она не держалась. Ни мышцы, ни сердце не могли выдать радости.
Гехун понял без слов. Этот скейт был для Донхвы не просто игрушкой — он был свободой, другом, воспоминанием.
Молчание затянулось. Время тянулось, как варенье, липко, сладко, больно.
И вдруг, с внезапным вдохновением, Гехун вскрикнул:
— Точно! — и, не объясняя, полез в карман. Оттуда он достал тюбик розового клея с запахом клубники.
— Ты серьёзно?.. — удивлённо выдохнул Донхва.
— Абсолютно. Сейчас всё будет!
Он опустился на колени и стал склеивать половинки. Клей лип к пальцам, дождь мешал, но Гехун работал с такой сосредоточенностью, будто лечил живого. Донхва сел напротив, обняв себя за колени. Капли дождя стекали по лицу, но он не вытирал их.
— Скоро засохнет, и будет как новый! — с надеждой сказал Гехун.
— Спасибо, — улыбнулся Донхва и положил ладонь на плечо «друга». В этом прикосновении было всё: доверие, тепло, что-то большее. Что-то, чего они не умели назвать.
Гехун встал, потянул Донхву за руку. Тот поднялся, пошатываясь.
— Потанцуем? — спросил Гехун, принимая изящную позу для вальса. Донхва оказался в роли партнёрши. Он не возражал. Он просто смотрел на него, прищурившись, будто солнце светило ему в глаза сквозь тучи.
Гехун вёл танец мягко, бережно, как будто Донхва — его самая любимая кукла. Но не игрушка. Что-то живое. Ценное.
И тогда Донхва тихо запел.
— End when the rain get sky at last, one last kiss...
— I love you like an alcoholic... — подхватил Гехун.
— One last kiss... — Донхва сделал шаг назад.
— I love you like a statuette... — шагнул вперёд Гехун.
— One last kiss... — прошептал Донхва.
— I need you... — произнёс Гехун с уверенностью, которая гремела громче грозы.
— Like I need a broken skate... — усмехнулся Донхва.
И вдруг он оказался в позе, будто в танце из старого кино: Гехун держал его за руку и за спину, Донхва почти лежал на его колене. Гехун замер, напряжённый, с сердцем, стучащим о рёбра.
Донхва, наоборот, был спокоен. Он улыбался. Их отличия были разительными.
Один из них повзрослел, потому что захотел — слишком рано, слишком быстро.
Другой — потому что жизнь заставила, но он остался ребёнком. Смешным, солнечным, неуязвимым снаружи.
Гехун поджал губы, приблизился... остановился.
— Ты тормоз, — улыбнулся Донхва и двумя руками прижал его щёки, потянув к себе. Поцеловал в лоб. Ласково. По-детски.
Гехун застыл. Щёки вспыхнули, как фонарики.
— Ц... — только и выдохнул он, отпуская Донхва. Тот упал на мокрую траву и захохотал, громко, безудержно, как будто смеялся впервые за неделю.
— Я хотел в губы... — прошептал Гехун и сел рядом.
Донхва перевёл взгляд в небо.
— В губы целуют перед смертью, а я пока не собираюсь умирать, — он улыбнулся, но где-то глубоко внутри кровь потемнела, а сердце сбилось с ритма.
— Я тоже... — захрипел Гехун.
Донхва обернулся. Гехун снова молчал, вытирая губы рукавом, откашливаясь.
Они оба знали.
Их время стекало.
Быстро, капля за каплей. Им всем оставалось не так уж много.
Но сейчас они были живы. Они смеялись, пели под дождём, держались за руки и клеили сломанные вещи, будто могли склеить и себя.
И этого было достаточно. На один вечер.
На одну жизнь.
На одну последнюю, не произнесённую вслух любовь.