звук последнего лета

В тот вечер Гехун и Донхва вернулись, крепко держась за один скейт. Не за руки — за доску, прохудившуюся, тёплую от ладоней и покрытую пылью просохших тропинок. Казалось бы, пустяк. Но именно Гехун не хотел держать Донхву за руку. Не потому что не любил. Наоборот — потому что любил так сильно, что сердце его было готово выскочить из груди, остановиться, разбиться на куски прямо там, посреди тёплого вечера, между шорохом дождя и слабеющим светом. Он был готов ко многому — к боли, к разлуке, к упрямому молчанию, к тяжести тайны. Но только не к смерти. И уж точно не к смерти перед глазами того, кого он так долго оберегал.

— Вы пришли! — раздался голос Кейджу, живой и тёплый, и сам он почти побежал навстречу, будто всё было по-прежнему.

— Да... пришли... — Гехун запнулся, не найдя в себе силы улыбнуться по-настоящему. Он чувствовал, как руки Кейджу коснулись его груди — лёгко, но с беспокойством, с заботой.

— Вы в грязи с ног до головы! Как так можно... — начал тот, нахмурился вдруг и застыл. Что-то в его лице дрогнуло, как будто мир сместился.

Гехун быстро убрал его руки, будто бы обжёгшись. Он не хотел, чтобы кто-то почувствовал, как сильно бьётся его сердце.

— Сейчас переоденемся. Завтра будет хорошая погода, — сказал он с неестественной, слишком ровной улыбкой. — Помоемся на речке.

Он шагнул к занавеси из разноцветных, выцветших тканей, потянул её и достал из-за влажных деревянных досок сменную одежду. Не глядя ни на кого, скрылся за шторой.

Кейджу остался стоять, не отводя взгляда от этой занавеси с выцветшими узорами — как будто за ней скрывалось не просто тело, а что-то важное, хрупкое, уходящее.

Донхва сел за стол и взял кружку — настой из одуванчиков и малины пахнул сладко, но липко. Казалось, воздух стал гуще, медленнее.

— Ты чего? — спросил кто-то, и Кейджу ощутил, как чья-то рука легла ему на плечо. Мягко, осторожно.

— Кей? — это был Миндже. Его голос был тихим, но в нём звучала странная уверенность, как у человека, который давно знает, что всё закончится плохо, но всё равно хочет, чтобы другим было чуть легче.

— А... да? — Кейджу повернулся к нему, будто бы очнувшись от дурного сна.

— Ты чего вдруг застыл? Чай же остынет...

— Я... — он бросил взгляд в сторону занавеси, где всё ещё горела свечка, чьё пламя чуть дрожало. — Мне кажется... скоро наступит конец всему.

Миндже не ответил сразу. Он молчал так, как умеют молчать только те, кто уже столкнулся с потерей — не глядя вниз, не поднимая взгляда, просто принимая слова как есть. А потом сказал:

— А ты знаешь, что в загробном мире?

Кейджу нахмурился, повернулся к нему:

— Нет... А что там?

Миндже чуть улыбнулся — не весело, а как будто сквозь боль, и, подтянув мягкое подушечное гнездо в уголке комнаты, сел в него и потянул за собой Кейджу. Тот послушно присел рядом, всё ещё пытаясь согреться.

— Египтяне верили в реинкарнацию, — начал Миндже, глядя на потемневшее окно. — Это когда человек умирает, а его душа находит новое тело. В загробном мире есть и ад, и рай. Но, если душа захочет, она может стать кем угодно: ангелом, демоном, стражем сна... Там есть жнецы, хранители, те, кто следит за миром снов и светом сердец. Так что, если мы захотим... мы сможем встретиться и там.

Он заправил за ухо Кейджу выбившуюся прядь волос. Тот посмотрел на него — как будто пытаясь прочесть в глазах хоть каплю надежды. Вздохнул:

— Тогда... я бы хотел стать ангелом. Тем, кто хранит воспоминания. О нас.

— Это... признание? — Миндже усмехнулся, сам смущённый своей шуткой.

— ...Может быть, — Кейджу не отвёл взгляда. Но потом снова повернулся к занавеси. За ней всё ещё мерцала свеча. Гехун не выходил. Ни звука, ни движения. Только пламя.

Дождь барабанил по крыше, будто пальцы великана стучали по старому металлу. Ветер завывал в щелях. Где-то гремела гроза — будто небо само не выдержало напряжения. В доме пахло чаем и старым деревом. Кто-то лёг спать, кто-то убирал со стола, кто-то просто смотрел в окно, как будто надеясь увидеть в темноте ответ.

Амару, который молча складывал кружки, вдруг чертыхнулся:

— Ах ты ж... Кто чай не допил? — пробормотал он себе под нос, вытирая пролитое.

Он бросил взгляд на занавесь. Пламя свечи всё ещё было там. И только там.

— Да что он там так долго?! — раздражённо воскликнул Амару и резко дёрнул штору в сторону.

И застыл.

Как будто наткнулся на стену. На тьму. На то, чего никак не ожидал.

Его нижняя губа дрогнула. Глаза расширились. Воздух сгустился.

— Ты чего, Ру? — подошёл к нему Джуван, ещё сонный, потирая глаза.

И тоже замер. Побелел.

— Я сейчас... — прошептал Миндже, вставая с подушек. Донхва проснулся от суеты и пошёл следом. Миндже подошёл к шторе, отодвинул друзей, посмотрел внутрь. И сначала не понял.

Но потом... его взгляд упал вниз.

Он застыл. Прямо в него врезался Донхва, не успев остановиться.

— Ауч... Да что такое? — пробормотал тот, прикрывая нос.

— Вызывай скорую... — голос Миндже стал низким, глухим, металлическим. Почти нереальным.

— Что? — не понял Донхва, его лицо сморщилось от боли, но не только.

— Звоните в скорую! Живо! — закричал Миндже, и никто не успел его остановить — он уже бежал к общему телефону, босыми ногами по холодному полу.

Донхва медленно посмотрел вниз.

И увидел.

Лицо побледнело, дыхание перехватило, ноги подкосились, и он упал — прямо на холодное, чужое, ушедшее тело. Тело Гехуна.

Того, с кем он делил каждый вечер. С кем держал один скейт, когда не хватало сил на руки.

Вены на руках Гехуна были словно выжжены. Глазницы красные, будто он плакал. Рот приоткрытый — как у того, кто хотел сказать, но не успел. Подбородок покрыт засохшей пеной. Его грудь была мертво неподвижна. Сердце больше не билось.

Донхва обнял его. Молча. И зарыдал.

Он не помнил, как приехала скорая. Как вошли врачи, строгие, с холодными руками и пустыми словами. Как появилась бабушка Гехуна — старенькая, с трясущимися руками и взглядом, который всё понял сразу.

Миндже и Амару с трудом оттаскивали Донхва. Он кричал, сопротивлялся, его трясло, он цеплялся за безжизненное тело, как за последнюю надежду, за последнее тепло.

Врачи забрали Гехуна. В чёрном мешке. Машина с мигалками уехала, скрываясь за деревьями, будто сама пряталась от ночи.

Все остались. Стояли. Молчали. Кто-то трясся, кто-то тихо всхлипывал. Кейджу всё ещё сидел в углу, сжимая ладонь Миндже. Джуван держал руку на плече Амару.  Донхён плакал держась за руку вторую руку Амару. Бабушка держала фотографию.

Донхва почти ничего не помнил.

Только одно — тело было ледяным. Его собственное тело было ледяным. Он трясся, но не от холода. Он не чувствовал ни рук, ни ног. Только пустоту.

Пустоту, которая не кончалась.

Пустоту, в которой сердце не билось — ни его ни его возлюбленного.

продолжение следует..
1/7