Глава 34. Долгожданное настоящее
Рёна
Пять месяцев.
Пять долгих, стремительных, наполненных до краев месяцев. Странное противоречие — время текло быстро, будто горная река, но каждый день наедине с собой тянулся мучительно медленно.
Тот день в аэропорту... он стал для меня открытой раной, которую я тщательно скрывала ото всех, даже от самой себя. Его объятие. Его шепот, обжигающий ухо: «Я люблю тебя, Рёна Нишимура».
Я стояла, улыбаясь, собранная и холодная, а внутри все превратилось в оголенный нерв. В самолете я смотрела в иллюминатор на удаляющиеся огни Токио и чувствовала, как что-то тяжелое и горячее подкатывает к горлу. Я... я тоже люблю тебя, Кацуки. Всегда любила. Даже когда злилась, даже когда ненавидела, даже когда строила свою жизнь без него. Эта любовь была не красивым чувством из романов. Это была болезнь. Хроническая, неизлечимая, обостряющаяся в самые неподходящие моменты.
В тот вечер, вернувшись в Шанхай, в свой огромный, роскошный и до ужаса пустой пентхаус, я отправила детей к семье Вэя — Айлин всегда рада была их принять. А сама... сама я достала самое крепкое вино, какое нашла в баре, и устроилась на широком подоконнике, глядя на сияющий огнями город.
Я пила. Медленно, целенаправленно, как принимаю яд. И позволила себе чувствовать. Всю ту боль, что я так старательно отрицала в аэропорту. Боль расставания. Боль от его слов, которые пришли на шестнадцать лет позже. Боль от осознания, что мы снова выбрали разные пути.
Рина наконец-то заполучила то, что хотела — признание Лэня. Они были счастливы, неразлучны, и глядеть на них было одновременно сладко и горько. А я... Как я и предполагала, мне было больно. Чертовски больно.
Но я не та женщина, что позволяет боли управлять своей жизнью. Я — Терновая Лоза. Я пробиваюсь сквозь камень, я цепляюсь за самые неудобные скалы, чтобы выжить. Я страдала ровно неделю. Позволила себе эту слабость. А потом встала, отряхнулась и пошла дальше. Дети учились, влюблялись, гуляли. Агентство требовало внимания. Жизнь брала свое.
Кацуки... он писал. Звонил. Сначала часто, потом реже. Его сообщения были такими же, как он сам — немного грубыми, неуклюжими, но за этой неуклюжестью читалась настоящая, неприкрытая попытка. Он спрашивал о детях. О моих делах. Иногда советовался по поводу каких-то геройских протоколов. Последний месяц... была тишина. Ни звонков, ни сообщений. Я не писала первой. Гордость? Глупость? Не знаю. Но в глубине души что-то сжималось каждый раз, когда я проверяла телефон и не находила его имени.
И вот сегодняшний вечер. Мы все вместе. Я, Рина, Кацуми, Линлин и Лэнь. Вэй и Айлин, наконец-то, отправились на долгожданное свидание, оставив нас одних в нашем большом, уютном доме. Мы сидели в гостиной, на толстых матрасах и подушках, разбросанных по полу, и играли в какую-то дурацкую, невероятно азартную настольную игру, которую притащила Рина.
Хаос был абсолютный. Рина, разгоряченная игрой, уже успела дать Кацуми шлепков пятнадцать по затылку за то, что он «слишком медленно ходит» и «строит козни».
— Если ты еще раз меня ударишь, я вырублю тебя нахрен! — прорычал Кацуми, потирая затылок. Его уши горели красным, но в глазах, несмотря на злость, читалось привычное братское снисхождение.
— Давай, попробуй, тупацуми! — она показала ему язык, беззаботно раскачиваясь на пятках. — Ты же знаешь, я быстрее!
Линлин тихо смеялась, раскладывая свои карты с сосредоточенным видом стратега. Лэнь наблюдал за Риной с той самой умиротворенной, обожающей улыбкой, что никогда не сходила с его лица в ее присутствии.
Я вздохнула, откинувшись на спину и глядя в потолок. Этот шум, эта возня... это была моя жизнь. Та самая, что я выбрала. Та самая, что я построила. И она была полной. Настоящей. Так почему же в самый тихий момент, в промежутке между смехом и криком, я все равно чувствовала ту самую, тихую, ноющую пустоту?
И тут мы услышали, как лифт остановился на нашем этаже. Легкий, почти неслышный щелчок, но в ночной тишине квартиры он прозвучал громко.
Я нахмурилась. Ли Мэй, наша домоправительница, уже давно ушла в свою комнату.
— Ли Мэй? — позвала я, приподнимаясь на локте. — Ты там что-то заказала?
— Нет, госпожа, — донесся ее голос из коридора. — Я не заказывала.
Мы застыли, все пятеро, уставившись на входную дверь. Кто это мог быть в такой час? Вэй с Айлин? Но у них были свои ключи.
Дверь лифта плавно открылась.
И оттуда вышел он.
Бакуго.
Сердце у меня в груди пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что стало трудно дышать. Он стоял в проеме, немного смущенный, нерешительный, что было для него дико непривычно. И в его руках... в его руках было четыре огромных букета цветов.
Один — неистово-алый, из гвоздик и каких-то тропических цветов, похожий на взрыв. Второй — нежный, из белых лилий и эвкалипта. Третий — яркий, солнечный, из подсолнухов и гербер. И четвертый — элегантный, из фиолетовых ирисов и роз.
— Папа-а-а! — Рина вскочила с места с таким визгом, что, казалось, задрожали стекла. Она помчалась к нему, но потом резко остановилась, оглянулась на меня, и на ее лице промелькнула хитрая, знающая улыбка.
Я осталась сидеть на полу, в полном ступоре. Мозг отказывался верить. Кацуки. Здесь. В Шанхае. В моем доме. С цветами.
Он вошел в гостиную, его взгляд скользнул по всем нам, но в конце концов остановился на мне. В его глазах читалась та же неуверенность, что и в его позе, но также и решимость.
— Привет, — произнес он, и его голос прозвучал хрипло.
— Привет, пап, — сказал Кацуми, и в его тоне не было ни капли удивления. Он просто кивнул, как будто ждал этого.
И тут до меня дошло. Я перевела взгляд на Рину, которая не могла скрыть довольной ухмылки, и на Кацуми, который со своим обычным невозмутимым видом поднялся, чтобы помочь отцу с цветами.
— Вы... вы знали? — прошептала я.
— Может быть, — Рина подпрыгнула на месте. — Мы можем, мы можем не говорить? Это был сюрприз!
Бакуго фыркнул, с облегчением перекладывая цветы.
— Эти двое идиотов не умеют хранить секреты. Они чуть не взорвали мне почту за последний месяц, пытаясь выведать детали.
Так вот куда пропали его звонки! Он готовил этот... визит. И дети были в сговоре.
Бакуго протянул первый, самый яростный букет Рине.
— Держи, огнегривая. Чтобы ты меньше взрывала... ну, все подряд.
Рина с визгом вцепилась в цветы, прижала их к груди и запрыгала на месте.
— Они прекрасны! Прямо как я!
Потом он повернулся к Линлин и протянул ей нежный букет из лилий.
— Твои. За то, что... — он запнулся, подбирая слова, — ... за то, что усмиряешь этого вулкана.
Линлин покраснела, как маков цвет, и приняла цветы с тихим, растроганным «спасибо».
Затем он вручил цветы Ли Мэй.
— Спасибо, что также были рядом с моими детьми.
Ли Мэй обняла его и похлопала по спине. — Это мой долг.
И наконец, он подошел ко мне. С четвертым, элегантным букетом. Он стоял передо мной, а я все еще сидела на полу, чувствуя себя абсолютно беспомощной и оголенной перед его взглядом.
— Рёна, — сказал он тихо, и в его голосе не было ни насмешки, ни яда. Только какая-то новая, непривычная серьезность.
Он протянул мне цветы. Фиолетовые ирисы и темно-бордовые розы. Цвета ночи и страсти. Цвета, которые всегда были моими.
Я медленно подняла руку и взяла букет. Лепестки были прохладными и бархатистыми.
— Что... что ты здесь делаешь, Кацуки? — наконец выдавила я.
Он опустился передо мной на одно колено, чтобы быть на одном уровне. Его алые глаза смотрели прямо в мои, и в них я видела все — и боль расставания, и тишину последнего месяца, и ту самую, дикую, неуемную решимость, что когда-то заставила меня полюбить его.
— Я... — он глубоко вздохнул. — Я закрыл все дела в Японии. Передал руководство агентством Киришиме и Каминари на время. Деку подключил к курированию. — Он сделал паузу, давая мне осознать сказанное. — Я подал документы на открытие филиала моего агентства здесь, в Шанхае. Переговоры с вашим комитетом... они заняли последний месяц. Но все согласовано.
В комнате повисла гробовая тишина. Даже Рина перестала прыгать. Все смотрели на нас.
— Ты... что? — прошептала я, не веря своим ушам.
— Я сказал, что вернусь, Рёна. Не как гость. — Его голос окреп. — Я здесь, чтобы остаться. Если... если ты позволишь. Если вы все позволите.
Он обвел взглядом детей. Рина энергично закивала, ее глаза сияли. Кацуми коротко кивнул, но в его глазах читалось глубокое, безмолвное одобрение.
Я смотрела на него. На этого мужчину, который ради нас был готов перевернуть свою жизнь с ног на голову. Оставить свою империю. Приехать в чужую страну. Стоять передо мной на коленях с цветами, как какой-то романтичный юноша, а не величайший герой Японии.
И та стена, что я так тщательно выстраивала все эти месяцы, та стена из гордости, боли и самообороны, дала трещину. А потом рассыпалась в прах.
Слезы, которые я не позволила себе пролить в аэропорту, которые я глушила вином и работой, наконец хлынули из моих глаз. Они текли по моим щекам беззвучно, оставляя соленые дорожки.
— Дурак, — прошептала я, и мой голос сломался. — Совершенный, безнадежный, взрывной дурак.
Он ухмыльнулся, и это была та самая, старая, моя любимая ухмылка, полная дерзости и облегчения.
— Знаю. Но я твой дурак. Если, конечно, ты еще не передумала.
Я не сказала ничего. Я просто бросила цветы на пол, обхватила его лицо руками и поцеловала. При всех. При наших детях. При всем мире.
Это был не нежный поцелуй. Это был поцелуй, в котором была вся наша боль, вся злость, все шестнадцать лет разлуки, вся тоска и вся безумная, неистовая надежда. Это был ураган. Это был взрыв.
Когда мы наконец разъединились, чтобы перевести дух, в комнате повисло ошеломленное молчание. А потом Рина взвизгнула от восторга, а Кацуми фыркнул, но я видела, как он отвернулся, чтобы скрыть улыбку.
— Наконец-то! — крикнула Рина. — Я уже думала, мне придется вас обоих взорвать, чтобы вы перестали дуться!
Бакуго, все еще стоя на коленях, смотрел на меня, и в его глазах я видела свое отражение — заплаканное, растрепанное, но самое счастливое за последние шестнадцать лет.
— Значит, я могу остаться? — тихо спросил он.
— Попробуй только уехать, — я пригрозила ему пальцем, вытирая слезы. — Я тебя своими лозами к кровати привяжу.
Он рассмеялся, и это был настоящий, свободный, счастливый смех, который я не слышала от него... никогда.
— Договорились.
В этот момент с кухни донесся голос Ли Мэй, которая наблюдала за всей сценой — Госпожа, господин... может, я приготовлю ужин? По такому случаю?
И мы все — я, Кацуки, наши дети, их возлюбленные — сидели потом на кухне, за большим деревянным столом, заваленным цветами. Ели простую еду, приготовленную Ли Мэй, смеялись, говорили все сразу. Шум стоял невероятный. Бакуго сидел рядом со мной, его рука лежала на моей, и он смотрел на всю эту суматоху с тем самым выражением тихого, почти недоумевающего счастья, что было и на моем лице.
Он был здесь. Он вернулся. Не на время. Навсегда.
И глядя на него, на наших детей, на этот безумный, прекрасный, взрывной хаос, который был нашей семьей, я поняла одну простую вещь. Некоторые раны не заживают. Они просто становятся частью тебя. А некоторые любви... они не умирают. Они просто ждут своего часа. И наш час, наконец, настал.